Зато традиционная реконструкция следующего стиха вызывает сомнение.
Пушкин начал третью строку словами И вла[жный?]… тут же заменил эпитет на мокрый или, может быть, мелкий (?) и продолжил стих: невод выгружает.
Затем глагол был изменен на расстилает (в автографе – «разстилает»), невод с эпитетом порознь зачеркнуты и надписаны еще выше в обратном порядке, но вновь отброшены. А поскольку над строкой в этом месте уже не осталось свободного пространства, Пушкин записал два новых слова под строкой. Получившийся стих Томашевский расшифровывал в 1925 году так: И рыбарь невод расстилает. Очевидно, что он связал правку с зачеркнутым предыдущим (на этом листе – вторым) стихом – понял ее как стремление поэта заменить слово «рыбак» на уже тогда архаичное «рыбарь». Вынужденный восстановить предшествующую строку и желая избегнуть странного соседства двух форм одного слова, Томашевский решил пренебречь незачеркнутым вариантом и восстановил невод мокрый.
Но всю правку стиха можно понять и совершенно иначе – как поиски более точного и образного эпитета к неводу. Незачеркнутое Пушкиным слово можно прочесть как робкий. Тогда в «сводке» текста возникает противоречие между «отважным рыбаком» и его «робким неводом». Конечно, не исключено, что тут – нередкое в пушкинской поэзии оксюморонное столкновение эпитетов. Но можно читать эпитет как редкий: в скорописи Пушкин часто писал д как б (см. выше зачеркнутое невод или ниже – Сюда)[359].
Кроме того, Томашевский с 1934 года, публикуя эту строку, начинал ее словом Здесь, хотя И в ней не зачеркнуто. Присмотревшись к автографу, можно увидеть, что Здесь вписано между второй и третьей строками, причем не над союзом, а с отступом вправо. Это может означать, что тут не замена слова, а вставка между строками целого стиха. И в самом деле, ниже с таким же отступом записана, как мы уже отметили, строка [И свой] разводит он очаг (последние два слова написаны слитно). Вот тут-то И вычеркнуто, притом отдельно от свой. Не к этому ли стиху относится вписанное выше Здесь? Следовательно, туда, где обозначена вставка, может относиться и вся эта строка.
Можно отчетливо представить себе по рукописи процесс сочинения. Четвертая строка, вне сомнений, родилась позже третьей, которая до этого была подвергнута многократной правке. Поэтому Пушкин сначала записал новый третий стих под четвертым, потом выше него вписал Здесь, с отступом вправо – как знаком переноса строки. Торжественный «библейский» повтор И в двух стихах подряд был, видимо, сочтен неуместным. Новое начало третьего стиха (Здесь) Пушкин вставил на правильную горизонталь.
Рядом оказалось зачеркнутое невод мокрый (или мелкий). После этих отвергнутых слов на той же горизонтали записано короткое слово, которое легко принять за волнистую линию правки. Более вероятно, что это стремительно написанное онъ. Понятно, почему вычеркнуто слово свой: неблагозвучное соседство двух «с» («Здесь свой…») заставило поменять местами притяжательное и личное местоимения.
Если наши рассуждения верны, четверостишие реконструируется как раз с охватной рифмовкой:
Сюда порою [приплывает][Отважный северный рыбак]Здесь он разводит[свой]очагИ редкий (?) невод расстилает…После трех четверостиший, написанных по формуле онегинской строфы, естественно ждать завершающей пары мужских рифм. В тексте действительно остаются ровно две строки.
Мы привыкли читать их как начало незавершенного четверостишия. Но автограф и на этот раз позволяет отказаться от привычного чтения.
Слово, расшифрованное еще Морозовым как волновая, написано очень неясно. Отчетливо читается лишь начальное «в», но второго «в» нет. Конец же слова графически похож на окончание расположенного ниже челнокъ!
Последнюю строку Морозов почему-то вообще не включил в транскрипцию. Впервые ее напечатал Томашевский, но это не повлекло за собой пересмотра предшествующего стиха. Погода волновая сохранилась во всех публикациях, не вызвав знака вопроса даже в академическом издании 1937 года[360]. Такое чтение слова крайне сомнительно и по рисунку под последними строками: челнок с пловцом у берега на спокойной (отнюдь не «волновой») воде. Кроме сюжета, важны характер и положение рисунка. Он не похож на стремительные наброски Пушкина на полях, когда стопорилась работа над стихом или когда ее сопровождал рой ассоциаций. Рисунок напоминает те «иллюстрации», которыми Пушкин как бы завершал развитие мысли или обозначал естественное членение текста – конец главы или строфы.
Скорее всего, Пушкин не оборвал гипотетический незавершенный катрен, а закончил текст двумя рифмующимися стихами.
Сначала он наметил эти финальные строки первыми словами:
