Вероятно, еще до того, как эти слова были зачеркнуты, появился рисунок: пловец в челноке под высоким небом. Только как знак неба можно понять горизонтальную черту над финальными стихами – иначе зачем бы поэт отделил их от остального текста?
Изображение помогло сформироваться тексту, это очевидно: последняя строка легла уже на фигуру пловца. Слово
Заметим, что окончательная редакция начала этой строки похожа все же не на
Оставим пока непрочитанным и загадочное слово в конце предпоследней строки, зрительно рифмующееся со словом
Итак, высока вероятность того, что последние 14 стихов наброска составляют полную онегинскую строфу.
Вслед за Анной Ахматовой мы занялись второй половиной «Отрывка». Вернувшись к его началу, можно обнаружить, что и тут таится целая романная строфа (слева указан порядковый номер строки в автографе):
Необходимость одной из двух перестановок строк была понята давно: еще Морозов догадался, что верхняя строка не есть начальный стих наброска (кстати, она явственно сдвинута вправо). Он сделал ее, правда, не четвертым, а вторым стихом, из-за этого поменяв местами и строки 3-ю и 4-ю. Томашевский указал верное положение строки, вытесненной наверх многочисленными поправками. Такое решение подтверждает тире в конце стиха, после ко мне: у Пушкина в подобных случаях это не знак препинания, но отметка членения текста (на четверостишия, двустишия или строфы).
Достаточно еще одной перестановки – строк 6-й и 7-й, чтобы первые четырнадцать стихов наброска образовали безупречную онегинскую строфу.
Достаточно, но необходимо ли? Чтобы обосновать эту необходимость и заодно пояснить некоторые расхождения с текстом принятой ныне печатной редакции, проведем столь же педантичное расслоение автографа.
Две начальные строки записаны чисто, без единой поправки. По наблюдениям Сергея Михайловича Бонди, это случалось, когда стихи либо сложились в воображении Пушкина, прежде чем впервые легли на бумагу, либо когда они переносились из более раннего черновика.
Напряженная правка началась с третьего стиха. Его самый ранний вариант прочитан Морозовым как
Отвергнув и этот вариант, он уже
Можно понять, почему он не удовлетворил поэта: мотив страшного, душного мира должен был бы предшествовать «забвенью» и «мечтанью». Появляется еще один вариант третьего стиха:
Отсутствие глагола в третьей строке потребовало его вставки в четвертый стих:
Лишь после этого вверху листа была записана окончательная редакция четвертого стиха:
