«Следует сравнить отрывок „Когда порой воспоминанье…“ с первой главой „Онегина“, где происходит нечто диаметрально противоположное. Можно даже предположить, что автор имел в виду воспользоваться опрокинутой композицией. Там Пушкин отрекается от Петербурга, белых ночей и т. д. в честь Италии:
Более того, Ахматова проницательно увидела в таинственном отрывке прямой набросок к роману в стихах:
«Что перемаранный черновик может оказаться строфой из „Онегина“, мы знаем по тому случаю, когда „Женись. – На ком?..“ считалось отдельным стихотворением, пока Т. Г. Цявловская (Зенгер) не догадалась что это строфа из „Онегина“. Такой же строфой, уже почти готовой, являются и следующие строки „Отрывка“:
Надеюсь, спорить, что этот фрагмент написан по всем правилам онегинской строфы, никто не станет. В последнем четверостишии вместо онегинской охватной рифмы (abba) имеем опять перекрестную (abab).
Но ведь это перечерченный черновик, и что Пушкин сделал из него потом, мы не знаем. Вначале отрывок просто совсем не обработан, и в него к тому же вставлено готовое стихотворение 1827 года („Кто знает край…“)».
Это наблюдение, никак не зависящее от общей концепции статьи, сразу вызывает несколько вопросов.
Один из первых: если сохранившийся черновик действительно является наброском к «Онегину», то для какой главы он предназначался? В каком контексте он мог появиться в романе в стихах?
Текстологи датировали рукопись предположительно, по общим приметам, первой половиной октября 1830 года. На такой же бумаге Пушкин записал элегию «В последний раз твой образ милый…» (дата ее завершения – 5 октября), антологическую эпиграмму «Отрок» (10 октября), «Заклинание» (17 октября) и еще несколько текстов. Однако они считают, что «загадочный отрывок» не мог быть написан позже 19 октября, так как на том же листе бумаги под стихотворным текстом находится план повести «Метель», законченной 20 октября.
К этому времени Пушкин завершал и готовил к печати «Евгения Онегина» в девяти «песнях», каждой из них он дал название в плане романа. Под последней строфой, как известно, стоит дата
Не напрашивается ли само собой допущение, что набросок мог быть сделан для этой «декабристской», как принято ее называть, и почти не известной нам главы? Ведь знаменитая «шифровка» дошедших до нас строк «славной хроники» тоже записана на такой же бумаге, что и загадочный набросок «Когда порой Воспоминанье…»!
Все это как будто согласуется с ахматовской интерпретацией «отрывка»…
Как ни соблазнительно такое допущение, мы должны, памятуя об опасном влиянии установки на результат исследования, указать на еще четыре (по меньшей мере) возможности:
• если датировка рукописи не совсем точна и набросок был сделан до 25 сентября, то он может рассматриваться в контексте завершавшихся в Болдине песен 8-й («Странствие») и 9-й («Большой свет»);
• набросок мог быть вставкой в одну из этих глав – их Пушкин продолжал сочинять между 25 сентября и 19 октября, потом до конца ноября 1830-го он готовил последние главы к изданию, а вставки в них делал вплоть до октября следующего, 1831 года; сохранившийся черновик может быть вовсе не наброском к «Онегину», а, наоборот, незавершенной переработкой в отдельное стихотворение (элегию?) каких-то строф, не включенных в роман, подобно стихотворному диалогу «Герой».
