Вступление и все путешествие Онегина (от стиха «Блажен, кто смолоду был молод…» до «Онегин вспомнил обо мне») составляют 19 строф. В рукописи 1829 года они занимают три полных согнутых пополам полулиста. Еще один полулист служил им когда-то обложкой. На внутренних сторонах ее намечены варианты стихов к строкам 17 и 18. На внешней тыльной стороне обложки были записаны две строфы, непосредственно продолжающие главу после «Одессы» – они вошли в авторский подсчет. Это строфа «Итак, я жил тогда в Одессе…», в «сводке» получившая номер 30-й, и первое четверостишие 31-й строфы со знаком авторской купюры:
В рукописи после этого фрагмента строфы стоят таинственные цифры, которые сейчас расшифровываются как XV–XXIII. Если чтение последней цифры правильно, то это знак каких-то девяти строф, которые, видимо, были записаны в другом месте и, возможно, не предназначались для печати. Эти строфы Пушкин не прибавил к сумме подсчета в промежуточном беловике 1829 года.
Не ввел он в этот подсчет одну строфу, записанную на внешней передней стороне обложки, рядом с самим подсчетом и стихом Вольтера, – видимо, сочиненную позже. Она начинается стихом:
В «сводке» пушкинистов эта строфа получила номер 33, а не 32, так как в другой рукописи была обнаружена строфа, сюжетно предшествующая:
Кроме того, отдельно был найден лист беловика финальной строфы – 34-й, которая точно примыкает к нынешней 33-й, вот ее первый стих:
Вспомним теперь подсчет в автографе «Когда порой Воспоминанье…»:
Первая его цифра совпадает с числом начальных строф «Странствия» – до «Одессы» (давно написанной и опубликованной, поэтому она, видимо, не была ранее введена Пушкиным в подсчет). Записанная после суммы девятка совпадает с количеством неизвестных нам строф, помеченных римскими цифрами XV–XXIII. Восьмерка справа могла бы восприниматься как второе слагаемое к 19, дающее в сумме 27 строф. Но почему она не написана в столбик, а явно приписана позже подсчета? Не относится ли она к числу финальных строф главы?
Если в это число входят последние в «сводном» тексте 5 строф (нынешние 30–34), то
Более того, мы можем указать вполне вероятное место этих трех строф – перед нынешней строфой 33-й, которая начинается стихами:
Тут сразу узнаются мотивы «наброска»: снова
Бросается в глаза и рифма:
Не то же ли созвучие использовано в заключительном двустишии наброска?
Если неясное слово – действительно написанное слитно с предлогом (что очень часто встречается в автографах Пушкина)
И отсюда – еще один вопрос: не была ли сочинена нынешняя 33-я строфа
Последнее, разумеется, не совсем исключено, ибо мы не знаем, когда строфа «О, где б Судьба не назначала…» была добавлена к беловику 1829 года. Ясно лишь, что она появилась последней и не вошла в подсчет на автографе «загадочного отрывка». Но такая вероятность не выводит черновые строфы из контекста «Странствия» – хотя бы как наброска к финалу главы.
С другой стороны, у Пушкина не раз встречаются рифмующиеся омонимы или случаи игры на разных смысловых оттенках одного и того же слова. Вспомним хотя бы pointe XXIV строфы первой главы «Онегина»: «Защитник вольности и прав / В сем случае совсем не прав». Или трехкратное преображение слова «глас» в стихотворении 1831 года «Перед гробницею святой»[368].
Точно так же в черновой «северной строфе» и в строфе 33 Пушкин придал
