Наконец, в беловом (окончательном) тексте «северной строфы» могло быть найдено иное завершение. Говоря словами Анны Андреевны, «это перечерченный черновик, и что Пушкин сделал из него потом, мы не знаем».
Замечательная догадка Ахматовой позволила ввести набросок «Когда порой Воспоминание…» в многопланный контекст «Евгения Онегина». Мы старались проверить это наблюдение и определить место в романе гипотетических строф, исследуя набросок «изнутри» и «снизу» – преимущественно текстологически, дабы по возможности уменьшить влияние трактовочной установки.
Анализ рукописи не только подтверждает вероятность онегинской строфики в черновике, но и снимает предположение, как будто вытекающее из основной гипотезы Ахматовой об «острове малом». Нет, не легендарная «декабристская» десятая, а бывшая восьмая глава оказывается наиболее вероятным адресом скрытых в наброске строф. И этот вывод, кажется, не зависит от датировки самой рукописи. Возможно, Пушкин работал над нею до завершения последних строф последней (тогда девятой) главы в середине сентября 1830 года. А может быть, сочинял эти строфы в начале октября, когда «по причинам, важным для автора», колебался, обозначить ли восьмую главу цифрою либо напечатать «Странствие» без чем-то опасных или почему-то несвоевременных строф, заменив их новыми.
Конечно, эмпирического уровня текстологии недостаточно для обоснования гипотезы, и необходимо хоть бегло взглянуть на набросок «сверху».
И тут мы тоже находим аргументы в пользу нашего предположения.
Прежде всего, обратим внимание на существенную разницу двух названий.
Не только многие пушкинисты, но даже составители академического Полного собрания сочинений А. С. Пушкина называют в шестом («Онегинском») томе главу, изъятую автором, не «Странствие», а «Путешествие Онегина»[369]. Почему – ясно: приложение, напечатанное в первом издании романа после «Примечаний», сам Пушкин назвал «Отрывки из
В плане девятиглавого романа название восьмой главы – «Странствие» – конечно, неслучайно: оно, вероятно, соотносится с названием романа Гёте «Годы странствий Вильгельма Мейстера» (русский перевод отрывков из него появился в «Московском вестнике» в 1827 году). По сюжету этой главы, странствуют оба героя: Онегин в поисках Святой Руси и Автор, в реальности дважды сосланный, в воображении – стремящийся «по прихоти своей скитаться здесь и там»[370]… В бывшей восьмой главе, в ее линии лирических отступлений, а вернее, в параллельной фабуле линии странствий Автора, отказ от порыва в «светлый край» – в Италию – обретает вполне определенный смысл: поэт всерьез прощается со своими романтическими стремлениями и идеалами. В середине главы он чуть иронически сопоставляет их со своими новыми, «прозаическими» занятиями и «снами». Конец главы как будто пророчит новое странствие (вынужденное или добровольное) – еще дальше на Север. Это пророчество сродни предчувствию в «Элегии» 1830 года:
Заметим попутно, что мотив прощания с иллюзиями и с прошлым характерен для финалов почти всех глав романа. Поэт все менее шутливо, все более трагически расстается с былыми чувствами и иллюзиями: с «мечтательной любовью» в конце первой главы, с призраками «легкой жизни» в конце второй, с юношескими самообманами – в конце четвертой… В конце шестой Автор прощается с молодостью, в финале последней главы – со своим романом, с его героями, с читателем, наконец – с отъятыми Роком друзьями и милым Идеалом.
Сюжет главы «Странствие» образуется контрапунктом линии Героя и линии Автора. Поэт не просто прощается с неосуществимой для него мечтой о солнечной чужбине. Он утверждается в своем родстве с пасмурной родиной, и это чувство противоположно в равной мере и официозному консервативно-охранительному патриотизму уваровского толка, формировавшемуся на рубеже 1820-х и 1830-х годов, и «идеалистическому» патриотизму Онегина, который отправился в поиски легендарно-романтической Святой Руси.
