Расставание с ушедшими в прошлое идеалами сентиментализма и романтизма совмещено с признанием своей верности этим идеалам – и в «прощальном цикле» элегий, и в романе в стихах. Так в новом времени и в новой литературе откликается ушедшая, но не прошедшая эпоха, одним из высших достижений которой был Гёте, «великан романтической поэзии», по определению Пушкина.
Возвращаясь отсюда к «таинственному наброску», рискнем предложить гипотетическую расшифровку восьмой его строки, которая была заполнена Пушкиным, но осталась непрочитанной.
В редакции Томашевского она читается «Тогда, забывшись, я лечу». Ранее я упоминал, что первая буква неясного слова не похожа на пушкинское написание «з», не раз встречающееся рядом, скорее напоминает «н» – см. их графику хотя бы в конце предыдущей строки, в ясно читающемся слове «возненавидя». Да и, по сути, Поэт вовсе не
Тогда на милой глас (?) лечу В таком случае вновь в памяти читателя возникает песенка Миньоны, и тогда, совершенно естественно и логично, как отклик Поэта на обращенный к нему призыв Музы покинуть сумрачную родину ради солнечной «страны искусства», появляется «южное» продолжение первой из трех строф «наброска»:
Не в светлый край, где небо блещет. Суммируя наши наблюдения и рассуждения о тексте двух полных строф «таинственного отрывка», мы можем предположить такое их чтение:
Возможно, между этими строфами Пушкин поместил бы еще одну, «итальянскую» строфу. Бегло намеченный фрагмент из давнего мадригала с опоясывающей рифмовкой (effe), как должно быть в среднем катрене, Пушкин при доработке легко мог сделать первым, переставив местами третий и четвертый стих, а остальные стихи строфы обозначить прочерками, как он уже не раз делал в романе, «подвешивая» паузу:
Или мог оставить четверостишие третьим в строфе, а перед ним и после него вставить другие стихи из мадригала – о Рафаэле, Канове, Байроне, присочинив новые. А мог просто отказаться от развития банальных уже мотивов идиллической «страны искусств», чтобы по контрасту, как в двойном эпиграфе, прямо смонтировать теплые волны, лавр и кипарис Италии со студеными водами, тундрою и «зимнею брусникой» пустынного северного острова.
Две или три строфы «таинственного наброска» вместе с двумя строфами, ныне обозначенными номерами 33 и 34, образуют в бывшей восьмой песне коду, подводящую итог двум странствиям:
• Героя – из столицы по границе Европы и Азии внутри России до Одессы и обратно с юга на север, к «невским берегам»,
• Автора – из южной ссылки в северную, к берегам Сороти, в предчувствии грядущего (добровольного или вынужденного) странствия дальше, «к суровым северным водам».
