Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

Возможно, ответ на вопрос, почему в «Евгении Онегине» Пушкин предпочел Татьяну Прасковье, связан с несовпадениями каких-то важных деталей в житиях великомучениц. Особенно важны разные ореолы, которые окружают их образы в представлениях и чувствах народа. В частности, в образе Татьяны нет обертонов той языческой чувственности, которая на Руси связалась с именем Прасковья. Кроме того, имя Параскевы исторически связано с Грецией, становящейся Византией, в то время как житие и мученичество Татьяны входят в историю Древнего Рима эпохи кризиса его государственности и языческих верований.

Впрочем, не менее важны три совпадающих мотива в житиях обеих святых:

• принятый в юности обет безбрачия,

• самоубийственный отказ поклоняться идолам,

• способность преодолевать силу дьявольщины.

Третье проявление святости особо почиталось в народе. Крестьяне на Руси были убеждены, что Параскева Пятница способна исцелять людей от такого страшного недуга, как дьявольское наваждение. А Димитрий Ростовский в «Житии Татианы Римской» специально выделил чудо, сотворенное диаконисой в момент, когда вместо поклона Аполлону она вознесла молитву Иисусу Христу:

Можно ли предположить, что мотивы житий, столь значимые для образов обеих великомучениц, могли определять в романе не только имя, но и судьбу героини романа? Вопрос не столь наивен и прост, каким кажется поначалу.

Так, из разных источников известна полушутливая жалоба Пушкина, обычно цитируемая со слов княгини Мещерской в пересказе Льва Николаевича Толстого:

Некоторые пушкинисты сомневаются в достоверности этих свидетельств, но не меньше оснований доверять им. Слова Пушкина не означают, конечно, будто Татьяна Ларина должна была добровольно дать обет безбрачия. Смысл их в том, что поначалу Пушкин просто по сюжету не предполагал замужества героини. Приступая к работе над романом, он, видимо, представлял себе ее судьбу иной, чем та, которую мы знаем сейчас. И вовсе не случайно он чистосердечно признавался в финале, что поначалу «даль свободного романа… Еще не ясно различал».

Неясность дали – будущего развития романа – была связана, конечно, не со слабостью воображения Пушкина: он мастерски строил сюжет, когда ставил перед собой такую цель. Тем более для него не составляла проблему сложность версификации, хотя между романом в прозе и романом в стихах, как мы помним, «дьявольская разница», и автографы Пушкина показывают невероятную по тщательности и вариабельности работу с каждым словом и стихом.

Длительность работы над «Евгением Онегиным» (7 лет, 4 месяца, 17 дней, по авторскому подсчету) объяснима давно замеченным фактом: по ходу сочинения романа менялся его сюжет, а с ним как-то изменялся и смысл задуманного.

Гибкость замысла была изначально присуща этому творению Пушкина. Он сам утверждал в конце первой главы, что в процессе сочинения (гипотетической «Поэмы песен в двадцать пять», или начатого романа в стихах) еще размышляет о «форме плана» и имени Героя. Не удивительно, что, начиная вторую главу, он все еще выбирал имя для Героини и окончательно остановился на имени Татьяна при сочинении XXIV строфы.

Определим для себя, к какому из «измерений» романа могла относиться «форма плана» – к составу событий, образующих фабулу романа, или гораздо более широкому кругу мотивов, тем и авторских размышлений, который образует сюжет (воспользуемся чеховским пониманием этих терминов)[382].

Как известно, повествование в «Евгении Онегине» развивается сразу на трех уровнях – не изолированных один от другого, а контрапунктом связанных между собой.

На одном – фабульном – действуют вымышленные герои. Автор может обращаться к ним («Татьяна, милая Татьяна, / С тобой я вместе слезы лью»), знает их мысли, чувства, письма («Письмо Татьяны предо мною…»), но в происходящих с ними событиях никак не участвует.