К зиме в Кирове начинали готовиться в октябре. Это в Москве можно было надеяться на европейский климат, в Кирове надеяться нужно было только на себя. Маме даже по этому поводу платили к зарплате «северные». Надбавка эта никак не влияла на благосостояние, а только бессовестно напоминала, насколько далеко кировчане живут от экватора. Субботнее утро щекотало нос и горло минусовой температурой, еще не выветрившейся с ночи. На рынок надлежало идти именно с утра, чтобы застать продавцов в лучшем их виде: уже сытыми завтраком, но еще не проголодавшимися к обеду.
Рынок начинался с крытого павильона, в предбаннике которого толпились люди с коробками котят и щенят. Котят обычно приносили бабули и отдавали за просто так. Старушки молитвенными голосами упрашивали дать безотцовщине кров и даже пихали котят прямо детям в руки, чтобы малышня потом в истерике каталась по полу, склоняя родителей к неизбежному. Щенят пристроить было сложнее. Собаководы крутились как могли, так что большинство собак с рынка удивляли потом своих хозяев размерами: обещанная карманная собачка могла в итоге вырасти с диван. В конце процессии какой-то подросток нехотя отрывал от сердца парочку мадагаскарских тараканов в банке. Видимо, мать собиралась утром смыть их в унитаз, но мальчик упросил ее этого не делать и теперь отдавал экзотику в добрые руки. На банке так и было написано: «В добрые руки».
Кишащий драматическими сценами предбанник выдавливал людей дальше – в крытый продуктовый павильон, такой огромный, что в него поместился бы самолет. Дышалось тут сразу легче, но не сказать что ароматнее. В предбаннике пахло кошачьей мочой, псиной, жидким «Китикетом», нафталиновым пальто из шифоньера и дешевыми сигаретами. На продуктовом рынке пахло вообще всем сразу, но сильнее всего сырым мясом и мандаринами. Анина мама пробегала мимо прилавков, пряча нос в воротник, но даже так она страдала от царящей кругом антисанитарии.
Усугубляя мамино состояние, местная баба-гора в заляпанном кровью переднике протащила навстречу им свиную тушу, ловко уложив ее на грудь, как тяжелого спящего младенца. За мясным прилавком она ухнула тушу на большую разделочную доску и треснула топориком. Захрустела кость. Сложно было поверить, что хрустит именно свиная кость, а не кость продавщицы. Получившиеся мясные выродки баба-гора выложила на витрину. Посмотрела, прищурилась, поменяла местами. Еще посмотрела, еще прищурилась, сдвинула немного вбок, удовлетворилась. Наблюдавшая все это мимоходом Аня подумала, что даже в женщине-мяснике женщины всегда больше, чем мясника, иначе стала бы продавщица прихорашивать своих выродков, укладывая их то так, то этак. Аня также знала, что к Новому году баба-гора, как всегда, украсит свиную голову мишурой, но не шутки ради, а из самых теплых побуждений обуютить как-то пространство.
– Она этими руками во рту ковырялась и ими же мясо трогает, – простонала мама и чуть не заплакала от несовершенства мира, в котором все, кроме нее, существовали так назло беспечно.
И правда, за мясом стояла очередь вполне счастливых людей. По их лицам сразу было видно, что они не воображали продавщицу с руками во рту или с руками, подтирающими зад, а воображали ее как есть – жрицу, дарующую им жирненькое и вкусненькое на ужин.
Надо сказать, Анина мама не доверяла не только мясному отделу. Фрукты и овощи, по ее мнению, обрабатывали сверху какой-то химией, яйца содержали сальмонеллу, орехи неизвестно где валялись. А свезти все это под одну крышу было вообще верхом безрассудства. Теперь химия спокойно могла перейти на яйца, сальмонелла – на орехи, и вот уже человечество стоит на пороге вымирания. И все из-за этого продуктового рынка, черт бы его побрал.
Вещевой рынок переживался Аниной мамой легче, а вот сама Аня сильно мучилась, глядя на продавщиц, которые густо духарились, тогда как на деле их жизнь была навсегда вышедшей из строя. Такая жизнь, которую носишь по гаражным автосервисам, а за нее не берется ни один механик, даже за сушеную рыбку, даже за настоящие деньги, и только предлагает помянуть эту не подлежащую ремонту жизнь припасенной водочкой. И вот тогда эта продавщица говорит: «Коль, ну че ты сразу нет, ну поковыряйся, пошуруди». А ей в ответ: «Нет, Ленк, без вариантов, сорян. Пришла бы ты годом раньше, может, чего и вышло бы. А сейчас – швах, зацепиться не за что. От души, Ленк, проще на рынке новую купить». С тех пор эти Ленки стоят на рынке, выторговывают себе одноклеточную новую жизнь, не замечая даже, как свирепо они вросли в свои прилавки, как давно забыли про автосервис, про Колю, про то, зачем они сюда однажды завернули. Стоят теперь, жуют сигаретки и семечки, сосут из пластмассового стаканчика чифирь, подкрашивают губы-ниточки, хрипло хохочут непроходящим бронхитом. И если баба-гора из мясного – живая, детородная, витальная, то эти, уличные, как будто давно завершились и в будущее не продолжаются.