Именно в кабинете музыки стоял небольшой шкаф, где прятались посуда, чай, кофе и сахар в кубиках со звуком поездного «тук-тук». Там же складировали подаренные на разные праздники конфеты. Там же пустовало несколько ваз для букетов. Там же Надежда Бедросовна хранила свои помады: оранжевые, бурые, фиолетовые. Помады таких цветов, которые никогда не покупали сразу, и даже на распродаже не покупали, но музычке они нравились. Она их, наверное, забирала из магазина домой, как забирают последнего ребенка с продленки.
Вообще у Надежды Бедросовны был свой стиль. Во многом он определялся бедностью, едва ли не нищетой. Когда денег впритык на коммуналку и еду, а все остальное нужно изобрести самостоятельно из воздуха. И если Надежда Бедросовна умела с оптимизмом вертеться в этой центрифуге вечного безденежья, то ее дочка – Лада – ходила по школе постоянно мрачная. С возрастом она стала открыто сторониться матери, а мать затем только и оставалась в школе, чтобы хоть как-то присматривать за дочерью. Та безмолвно протестовала, прогуливая уроки, нарочно попадалась завучу с сигаретой, чтобы та кудахтала и выговаривала, но все равно ничего не доносила матери, жалела.
Ладе все сходило с рук, а бедной девочке хотелось наоборот – чтобы ее ругали при всей школе, а мать сгорала бы со стыда. Это была бы ее месть за то, что она хуже всех одета и последняя ходит без телефона, за то, что мать могла стать кем угодно, но стала полуподвальной толстой бабой с баяном на груди. Эту несработавшую месть Лада заменила другой – отказалась петь (а пела она генетически прекрасно) и играть на музыкальных инструментах. Надежда Бедросовна сильно из-за этого страдала, особенно занимаясь с другими девочками вокалом.
По пятницам к ней ходила писклявая внучка англичанки, за это сама англичанка вытягивала Ладу на трояк. В другой раз Надежда Бедросовна играла на фортепьяно на свадьбе у сына директора, и Ладу перевели в выпускной класс, хотя должны были оставить на второй год. В этом выпускном классе Лада начала носить рваное и подводить черным-жирным глаза. Она так бешено не хотела походить на мать, что в этот последний год в школе все кому не лень только и говорили, как она стала на нее похожа.
Музыка началась с Пахмутовой и Добронравова. Никакого отношения к еще нескорому 23 февраля ни та, ни другой не имели, но Надежда Бедросовна любила песню про Олимп и жар небес. Музычка водрузила на себя баян, тяжелый и лаковый. За столько лет из простого инструмента баян этот превратился в какой-то рецептурный препарат, которым Надежда Бедросовна регулярно закидывалась. Налицо была явная зависимость. Среднего темперамента музычка оживала за баяном почти пугающим образом. Она магически расширялась в пространстве, была и справа, и слева, и над головой, и под ногами. Ощущение было такое, что в классе полно динамиков и из всех звучит:
Каждое последнее слово в строчке музычка выделяла особенно. Так «честно», «ярко» и «жарко» больно били по перепонкам. В какой-то момент Аня ради эксперимента начала кричать слова песни, но голос Надежды Бедросовны поглощал вообще все, даже крики. После любимой песни перешли к обязательной. И тут уже класс включился по полной. Кто-то барабанил по парте, кто-то отстукивал ногой, и все душевным хором тянули:
Уже никто из одноклассников не жалел, что остался на музыку, а мог ведь много чего другого: покурить на лавочке, позависать в спортзале, залипнуть в телик, там как раз по MTV крутили клипы. Но сейчас всех одинаково штырил комбат и этот необъяснимый оккультизм хорового пения.
В класс заглянула Лада, бесцеремонно прошла сквозь музыку, кинула на стол ключи и с презрительным видом удалилась. Она тогда еще не знала, что родит сразу после школы от случайного мужчины. Хотя она зарекалась, что, как у матери, у нее никогда не будет. Но вот стало. И она пошла в церковный хор Преображенского женского монастыря не потому, что верила во что-то, а потому, что нормально платили. Свой атеизм она держала при себе, как и свой зарок никогда не петь. Пела в церкви, пела дома дочке, пела на скучных юбилеях маминых знакомых. Пела и находила в этом утешение, совсем как Наташа в компосте.