Каждое сообщение орало восклицательными знаками, как орет заблудшая чайка. У школы водились такие чайки-эмигранты, потому что рядом был пруд. Аня часто думала, почему одним чайкам – море, а другим – вот этот плевок цветущей воды посреди бетона. И почему они, чайки, имея крылья, никуда не улетают, а прозябают в этом условном болоте. Затем становилось совсем печально, потому что Аня вспоминала про самолеты, этакие крылья-протезы для людей. И как эти люди опаздывают, пропускают все рейсы и остаются на том же самом месте, превращаясь в памятник всему не случившемуся с ними.
– Она меня так затрахала, что в конце концов я вырубил телефон, – в сердцах жаловался Вадик. – Мне как раз на каникулах попался такой интересный трактат про загробный мир. Вот ты знала, например, что зороастрийские жрецы накачивали человека наркотой и отправляли его типа посмотреть, что с ним будет после смерти? Развлекуха такая, мне понравилось. Выпиваешь вино с беленой – и сразу в рай. Бродишь по духовной сфере, общаешься с богами, передаешь приветы духам от дочек там своих, от жен. Потом твой приход дословно записывают, делают книгу. И все живут по законам твоих наркотических галлюцинаций, ну сказка же?
– Ага, сказка, – согласилась Аня. – А Наташа-то что?
– Наташа, блин, – снова помрачнел Вадик. – Приперлась мне под окна, давай звать. Хорошо еще, дома никого не было, а то бы отец надо мной поржал. Я вышел, а она в слезы такая сразу. Говорит: «Думала, ты умер, раз на телефон не отвечаешь». Говорит: «Я папе все про Ганино рассказала, он тебя пристроит после школы». А я смотрю на нее и думаю: «Ну уж нет». Я из-за ее эсэмэсок пять раз одну страницу перечитывал. В общем, пришлось, как отец тогда мамке, сказать: типа дело не в тебе, люблю другую. Она сразу на тебя подумала, такая, мол, ясно-понятно. А я говорю: «Нет, Наташа, ты не поняла, я не девушку другую люблю, я люблю науку». И паузу такую выдержал глубокую. Скажи, красиво получилось? По-взрослому так. А она мне знаешь что в ответ? «Ебись, – говорит, – тогда со своей наукой». И ушла. А ведь Наташка не такая, чтобы материться.
– Девочки все не такие, пока не влюбятся первый раз, – заметила Аня. – Считай, ты Юсупову так закалил, что она теперь вряд ли придет к мужику, даже если он правда при смерти будет. У нас вначале гордости никакой, а потом сразу столько, что задохнуться можно. В этом вся женщина и есть.
– Во-во, – согласился Вадим. – У меня мамка, когда отцу сюда в Киров звонила, говорила, что ради меня себе на гордость наступает. Или на горло? Я не помню, но на что-то точно наступала.
Наташка злобно горевала весь одиннадцатый класс, а потом сама ушла с головой в науку. Она продолжила брать пробы земли, воды и воздуха. Что-то в этих пробах раз и навсегда ее перевернуло, и Наташка одной из первых ударилась в экоактивизм. Ездила по стране с плакатами мертвых тюленей, трубила о глобальном потеплении, призывала отказаться от одноразового и вернуться к вечному. Но люди только-только нащупали изобилие, это жалкое сибаритство на почве китайских дешевых вещей. Русский человек из дефицита закономерно качнулся в излишества, и было бесполезно кричать в рупор о каких-то там не-в-нашем-дворе-катастрофах. Наташка быстро отчаялась и замолчала. У нее дома черви превращали органические отходы в компост, она этот компост носила в парк и подкармливала им березки, как-то по-своему этим утешаясь. Но до этого было еще далеко. А пока никак не мог закончиться понедельник.
– Нам вообще обязательно на музыку эту оставаться? – прозвучал Неустроев.
– Обязательно, иначе вечный незачет по физике, это классная так сказала. Будем что-то там к Двадцать третьему учить, чтобы учителей-мужчин поздравлять, – ответила Аня.
– Так у нас из мужчин только географ, трудовик и директор. Не легче их в сауну отправить, и дело с концом?
– Их-то легче, а музычку нашу ты куда отправишь? Это для нее изобретают дополнительные часы, чтобы зарплата хоть немного приличная была. У нас тут все за копейки работают, а она вообще, похоже, только за идею.
Кабинет музыки находился на цокольном этаже, в коридорном аппендиксе, который замыкался спортзалом. Этим же кабинетом пользовалась и учительница ОБЖ, но так эпизодически и посредственно, что о кабинете все думали только как о кабинете музыки. Надежда Бедросовна обосновалась там тесно и настойчиво. На задних стульях висели ее бесформенные накидки с бисерными узорами и вязаными брошами. Броши чаще всего изображали красный цветок, но из-за неточности формы походили больше на вульву. Дамские сумочки у нее тоже были вязаные, как и жилетки, как иногда и юбки. Порой казалось, что саму Надежду Бедросовну тоже однажды просто связали, и она вышла из какого-то рукодельного кружка и беспечно пошла гулять по городу.