Аня узнает голос химички, вдруг громкий и упорный. «Дедушка, вот до тебя и дошли», – думает Аня. И еще думает: «Слава богу».
– Это ни в какие ворота! – захлебывается дерзостью химички мама. – А знаете что, вообще-то проходите. Давайте-давайте. Вот сюда. Вот его комната. Пожалуйста. Вот диванчик, вот телевизор, вот книжки его, два стеллажа, все тут.
Мама проводит экскурсию по дедушкиной комнате на каком-то адреналиновом уколе. Его хватает ненадолго, и вот уже мама размягчается, стекает на диван и начинает рыдать.
– Ничего не понимаю, – обескураженно сообщает Надежда Егоровна. Аня ей верит. Понять сейчас что-либо действительно сложно. – А где Василий Макарович?
На этом вопросе мама переходит на вой. Прибегает папа со стаканом воды и валерьянкой. Аня все еще стоит в коридоре и смотрит в дверной проем, как в портал, удаляющийся от нее все дальше и дальше. Желтый свет комнатки становится плотным и матовым, словно полиэтилен. Ощущение, что всю эту сцену упаковали в пакет, приглушили им звук, размазали изображение. Откуда-то сбоку папа машет Ане уходить, не бередить рану, и Аня уходит по растянувшемуся, как детские колготки, коридору. Она наконец свободна от страшной маминой тайны и может отгоревать дедушку как следует. Без этих ужимок, недомолвок и грудного скрипа. Теперь можно во все горло, широко и отчаянно, соразмерно своей боли.
На часах уже одиннадцать вечера, а мама с Надеждой Егоровной все сидят на кухне. Аня в дедушкиной комнатке делает вид, что спит. Но, конечно, сна ни в одном глазу. Тонкие стены хрущевки пропускают разговор почти без помех. Аня тянет его сквозь податливую гипсокартонную мембрану прямо в уши.
– Я же как думала, если об этом никто не узнает, то этого как будто и нет, – поясняет мама. – Про него весь институт помнит, вся ваша школа. Вы только представьте, сколько это людей. И каждый бы подошел и сказал мне, как он соболезнует, как сожалеет. А для меня это все равно что услышать: «Отца твоего больше нет и не будет, вот я тут стою перед тобой живой и здравомыслящий и подтверждаю тебе это». И следующий туда же, и за ним – то же самое. Я как представила эту вереницу людей и как они меня убеждают в его смерти… Не смогла. Смалодушничала. Испугалась, что так они меня истыкают своей честностью, что я сойду с ума. Он бы, наверное, хотел со всеми разом проститься, но я не дала. Решила его сохранить для себя во всех знакомых, которые о нем до сих пор спрашивают, звонят, приходят. Я всем одно и то же сочиняю. То про давление, то про грипп. И живу по этим капелькам, по этим звоночкам. Вы не думайте, что я не понимаю, какой ужасный совершила поступок. Но отпустить его так разом мне оказалось не по силам. А потом лето прошло, осень прошла, зима вот наступила. Мне все казалось, что время чугунное и стоит на месте, а потом оказалось, что оно просто пролетело мимо. Я очнулась под Новый год. Телефон трещит – все с поздравлениями, просят дать трубочку Василию Макарычу. А я думаю, ну не сейчас же такое сообщать, не под бой курантов. И снова себе отсрочку выдала. Если бы не вы, Надежда Егоровна, я бы так и не решилась. И все равно сошла бы с ума. Раздвоилась бы окончательно.
Надежда Егоровна говорит, что все-все понимает. Говорит, что мама совсем ни в чем не виновата. Что неизвестно, как бы кто поступил на ее месте. Говорит, что придет еще, не к Василию Макарычу, а к ней. На чай, на кофе, на поговорить. Говорит, что они вместе придумают, как быть дальше. Папа предлагает подвезти гостью до дома, но гостью уже ждет у подъезда сын. Мама удивляется, что ничего не знала про сына, тем более про такого сразу взрослого. Надежда Егоровна уверяет, что расскажет в следующий раз. Ей стесняться нечего. И Аниной маме теперь тоже. Это когда прячешься от других, кажется, что с тобой все не так. А вывернешься наружу, посмотришь за угол – там у каждого свое, аномальное. И тогда тебя осеняет: в этом отклонении от нормы и есть человеческая норма.
В первый учебный день после праздников Вадим сообщил, что нет ничего хуже женского внимания. Наташка Юсупова с той школьной дискотеки вцепилась в Вадика с маниакальной убежденностью, что это единственная ее любовь, что таких, как Вадим, больше нет и не будет, что им на роду написано и все такое. Ей нравилось видеть в переезде Неустроева из Кирова-Чепецка в Киров роковой поворот сюжета, который, конечно, случился не просто так, а ради их встречи. Дальше Вадим показал Ане бесконечные, как очереди в паспортном столе, СМС. Там Наташка фонтанировала радостным гейзером оттого, что у их знаков зодиака вполне приличная совместимость, нумерология подтверждала это еще раз, и даже хиромантия была на стороне молодых.