Весна растапливала город, как тревожные мамаши растапливают мороженое своим недавно переболевшим детям. Получалось невкусно и как-то бестолково. Схваченные снегом и наледью улицы были хоть и холодными, но приятными своей белизной, а вот эти едва тепленькие, жиденькие улочки вызывали отвращение. Во всем Кирове пахло и плыло, как в затопленном подвале хрущевки. Иногда Ане казалось, что она наступает прямо в столовское пюре, в какую-то огромную его порцию, размером с город. При этом среди стоящих на остановке уже гуляли радостные замечания: мол, пахнет весной, весне дорогу. Аня не понимала, как можно наслаждаться такими запахами и такими дорогами, но помалкивала. Не станет же она сейчас приставать к женщинам и доказывать им, что весну переоценивают, а виноваты в этом классики, в особенности Тютчев со своими «Весенними водами», которые он написал в Германии, добавив от себя, что весна в Европе почти не отличается от российской. Аня Тютчеву не верила: такой весны, как в России, нигде и близко быть не могло. Наш обоссанный, грязный, кашеобразный апрель – это что-то национальное, культурный пласт, визитная карточка. Тяжелый временной коридор, когда чистая зима уже сошла, а сухое лето еще не наступило, и страна барахтается в этом болоте, хватаясь то за одну, то за другую пошлость о солнышке, птичках и вот-вот-подснежниках.
Аня предпочитала думать о весне прямо, без поэтического кокетства, и в этой прямоте Россия не могла быть Россией больше, чем в апреле, когда серые панельки проседали в коричневой глине дворов, а других цветов нет и никогда на Руси не было. Фиолетовый, желтый, красный – это импортные цвета. Не нашенские. Завезенные, насаженные. Мы на них смотрим издалека, нахваливаем, но по-настоящему понимаем только серый и коричневый. Поэтому, когда на остановке начинают про подснежники и травушку-муравушку, Аню передергивает. Нет у нас стихотворной весны, есть остросоциальная.
Доехав на троллейбусе до Некрасова, Аня вышла. От остановки до поликлиники пешим было три минуты, но эти три минуты пролегали через стихийный развал, который по обе стороны тротуара организовали бесстрашные пенсионерки-садоводы. Их постоянно разгоняла милиция, и они так же постоянно слетались вновь, как голуби. Удивительно, что им всегда было чем торговать. Даже сейчас, пока дачный сезон не начался, они выкатывали под ноги прохожим трехлитровые соленья, вязаные грелки на заварочник, видавших виды кукол фабрики «Весна» и много чего другого, что с руками и ногами оторвали бы артхаусные режиссеры из столицы. Но андеграундные москвичи до Кирова доезжали редко, поэтому торговля у пенсионерок шла вяло. Впрочем, они здесь обитали не ради денег, а ради забавы сцепиться языками и переобсуждать весь Киров вдоль и поперек.
Замыкался торговый ряд киоском «Мороженое», который работал круглогодично и всегда пользовался спросом. В этом тоже, по мнению Ани, было что-то национальное – есть мороженое зимой. Есть прямо на улице, не донеся до дома, а дома отогревать носоглотку горячим чаем с ликером и все равно заболеть потом, проклинать мороженое и есть снова.
Продавщица в киоске не менялась вот уже пятнадцать лет. Город помнил ее молодой, приехавшей поступать в пединститут из Вахрушей. Были у продавщицы в Кирове какие-то родственники, седьмая вода на киселе, тем не менее кисель тот пристроил ее в «Мороженое». Тут она познакомилась с грузчиком (рядом была разгрузочная зона магазина «Стрела»), у них завязалось, долюбилось до свадьбы. Свадьбу эту, на удивление, Аня помнила, но, видимо, по рассказам, потому что самой ей тогда было года два. Свадьба гуляла вокруг «Стрелы» и киоска три дня. С гуляний было слышно, что продавщица не просто «милочка, сдачи не надо», а полноценная «Жанка, нахер тебе этот пед, иди к нам кассиршей».