Совершенно непонятно было, зачем в мае, последнем учебном месяце, представлять классу новую учительницу по истории. Еще зимой она навела бы шума, но теперь никому не было до нее дела. Все готовились к ЕГЭ, который до этого сдавали только в прошлом году, а еще до этого все сдавали обычные билеты и не мучились. Учителей штормило ото всех этих нововведений, бланков и баллов. Сразу было решено, что ЕГЭ – это не что иное, как американская диверсия, призванная превратить нормальных отечественных детей в западных болванов. Из-за этих тестов, где можно поставить ответы наугад, школьники должны были вот-вот отупеть до податливой серой массы. А там их, тупых, зомбировали бы через телефоны, которые тоже все сплошь и не случайно заграничные. В этих телефонах, по словам учителей, было встроено облучение, поэтому дети не могли запомнить элементарные вещи. Славная нация, породившая так много ученых и первооткрывателей, гибла на глазах. В подтверждение Аня не раз слышала, что таких дебилов, как в ее классе, не было со времен… да никогда не было и что всему классу поэтому одна дорога – в ПТУ. Имелся, конечно, один отличник – низкорослый и напоказ скучающий Гриша, – которому в противовес пророчили МГУ. У него были все шансы стать программистом, зарабатывать в долларах и спускать все на какую-нибудь неочевидную слабость, типа коллекционирования метеоритов или клетчатых шотландских юбок. Но Гриша, воплотив влажную мечту математички об МГУ, сам оттуда отчислился после первого курса и пропал с радаров. Может, его завербовали, а может, с ним случилось этническое горе от ума.
Весь год историю вел сам директор. Вел набегами, как будто где-то там у него была другая семья с новыми детьми, а Анин класс был опостылевшим ребенком от первого брака. В редкие же минуты встреч директор как заведенный рассказывал про Сталина, и что никакой он не Сталин, а Джугашвили, и что в переговорной у него был купольный потолок, иначе его тихий голос никто бы не услышал, и что ступеньки делали ниже обычных, чтобы вождю удобнее было хромать, а одна рука у него и вовсе была отсохшая. Непонятно было, как перечисление увечий Сталина должно было пролить свет на историю России в целом, но, видимо, у директора со Сталиным не заладилось гораздо раньше и тянулось старой обидой до сих пор. Если предположить, что в семье директора были репрессированные, все вставало на свои места, но репрессированных могло и не быть, тогда оставалось думать, что какой-то другой Иосиф (или просто грузин) увел по молодости директорскую любовь и за эту любовь отдувался теперь Сталин. Единственным, кто поддерживал с директором диалог о вожде, был Вадим. Правда, несложно догадаться, что Вадика интересовала исключительно смерть идола века: все-таки умер или был убит? Директор настаивал, что верхушка в России никогда сама не умирает, Неустроев не соглашался: ведь есть все-таки человеческий предел, а не замечать его означает бояться смерти, перекладывать ответственность на глупый рок, лишь бы не встречаться с осознанием собственной конечности.
– Вы так говорите, потому что боитесь. Боитесь умереть от старости. Боитесь признаться, что это может случиться с вами просто так, на ровном месте. Этот ваш примитивный и понятный страх не дает увидеть, что Сталин склеил ласты из-за банального кровоизлияния в мозг. Что может быть проще? Люди постоянно умирают от себя самих. Не так-то легко стать человеком, на которого будут покушаться. Не всем дано. Большинству из нас такое не светит.
– Неустроев, дневник на стол, – не выдерживал директор.
– Дневник-то без проблем, – продолжал Вадик, послушно передавая дневник на учительский стол, – но с этим неприятием надо что-то делать. Ведь так нельзя, от этого и заболеть можно. Вы слышали про психосоматику? Когда в вас копится…
– Неустроев, единственное, что во мне копится, так это неприятие тебя. Езди своей шизотерикой по ушам девочкам. Они имеют свойство в такое влюбляться. А я имею свойство не допускать до экзаменов. Так что выбирай, но только, прошу, молча.
Потом острили даже, что до новой учительницы директора довел Вадим своими душными разговорчиками. Аня и представить не могла, что однажды будет так благодарна Вадику за его невыносимость.
Амина Ахмад появилась в одиннадцатом «А» после Первомая, ей оставалось от учебного года формальные два-три урока, и была бы она какой угодно другой, ее бы смахнули, как крошки со стола. Но Амина Ахмад была особенной. Ничего школьного в ней не было, и кировского тоже, хотя в Кирове и встречались целые диаспоры из Дагестана, но Амина Ахмад была даже не из таких, она была что есть мочи приезжей. Это было видно. Ане видно.