Не думать о будущем стало совсем невозможно. Приходилось воображать, как через какой-то месяц все, что они накопили за одиннадцать лет, обнулится, и станут они никем, и звать их будет никак. Придется изгаляться, вгрызаться в это бюджетное место, на которое метят еще десять таких, а если не бюджетное, то доставать где-то деньги: на первый семестр еще подкинут родаки, а дальше сам. Но это ладно, это, допустим, еще не завтра. А вот что реально завтра, так это целый БелАЗ первокурсников. И надо там найти своих, прибиться, чтобы эта свежохонькая студенческая жизнь оказалась в кайф. Чтобы рассветы-закаты, пиво-вино, девочки-целочки, чтобы как в кино. Вот только внутри места уже под завязку, и, чтобы это новое впустить, придется вытряхнуть старое, выбросить прямо из окна своей души этот рябящий телик, где твои-со-двора-пацаны зовут гулять, где твои-друганы-до-гроба раскуривают один на всех, где та-самая-девочка клянется в вечном и дает потрогать грудь. Вот этого всего с собой нельзя. Такой уж негласный таможенный контроль.
И пока все шагают в очередную школу, слышно, как распадаются звенья. Аня тоже слышит, как ее с Вадимом связь распутывается, остается беспомощно лежать на асфальте. Тут главное – не оборачиваться. Как-то в детстве Ане дали жаропонижающее, а через мгновение в горло ухнуло ведро песка, и несколько секунд она не могла дышать. Откачали, сказали: отек Квинке. Так вот, смотреть теперь назад все равно что горстями жрать это жаропонижающее. Поэтому все смотрят исключительно под ноги. Пинают жестянки и палки, сутулятся, прячут в карманах руки, а сами размыкают в груди контакты.
Во всей этой миграции Аню странным образом утешало, что все школы в округе оказались такими же убитыми, как ее собственная. Везде видно было, как годами на стены наносили краску слой за слоем и ложилась она неровно, вся в пузырьках от мусора. Линолеум был везде одинаково протертый, еще и в какой-то уродливый узорчик. Рамы были такими же старыми, и так же между рамами валялись дохлые мухи. Доски были коричневыми, изредка – зелеными. Учительские столы – устаревше лаковыми. Везде солидарно пахло школой. Что это за запах, Аня объяснить не могла, но нигде, кроме школ, такой больше не встречала.
Учителя тоже были все как на подбор. В этих своих выходных костюмчиках, как они сами выражались, «при параде». У всех туфли-лодочки и капроновые колготки такого беспощадно коричневого цвета, что ноги никак не бились с белой кожей лица и рук и выглядели чужими. Учительница состояла будто бы из двух частей – верхней и нижней. Эта расчлененка часто сбивала Аню, так что она старалась смотреть либо только на лицо, либо уже только на ноги. Говорили учительницы с узнаваемыми интонациями, порой переигрывая в растягивании слов: «А я предупрежда-а-а-а-ала, а я говори-и-и-и-и-и-ила, а ра-а-а-а-аньше надо было думать». Проходили тебя насквозь своей сиреной и размягчались под конец: «Ну, ни пуха ни пера!» или «С богом!».
Для Ани все эти школы, учителя и экзаменационные бланки с самого начала слиплись в один сектантский хоровод, который кружил, выдергивая из-под ног картонку. В те дни Ане казалось, что она стоит именно на картонке, а картонка висит в воздухе, как ковер-самолет, и, когда картонку высвистывали из-под Ани, Аня начинала падать. Падала она почему-то в лестничный пролет, но не своего дома и не дома Вадима, а в красивый питерский пролет из сериала «Тайны следствия». Сериал этот Аня любила за следователя Анну Ковальчук, а больше ни за что.
Аня, уже привыкшая к истребителям, очень удивилась новому фокусу с картонкой. В остальном же правила игры не изменились: нужно было остановить падение, иначе кто-то из близких умрет. Все это было очень некстати, потому что чем больше времени Аня тратила на удержание равновесия, тем меньше времени оставалось на сам экзамен. Приходилось считать про себя до шестидесяти четырех. Эта цифра спустилась Ане свыше и обсуждению не подлежала.
Шестьдесят четыре – это обозримо. Это не миллион. Это посильная ноша. Нужно просто отсчитать и взяться за задания. Блок А она решит быстро, блок Б – тут надо уже внимательнее, но шансы приличные, блок С – чистое везение.
Один. Два. Три. Четыре. Пять. Не сбиваться. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Все потеет: лоб, подмышки, даже под коленками. Десять. Одиннадцать. Одиннадцать. Черт. Один. Два. Три. Почему так душно? Неужели только ей душно? Совсем нечем дышать. Четыре. Пять. Шесть.
– Осталось полтора часа, – отмеряет наблюдатель.