Видно, как она появилась на свет бесправной маленькой девочкой под вечернюю молитву муллы, которую было слышно на весь аул. Как она впитала в себя этот напев, как сразу зазолотилась. Как она, здоровая девочка, тут же почувствовала наследную боль в коленях, на которых стояла ее мать, сначала перед Аллахом, затем перед мужем. В ней так много матери. Не от матери, а именно самой матери. Ее боли, ее красоты. Она действительно красивая, эта Амина Ахмад. Аня думает: как медь. Аня думает: как инжир в разрезе, как его сердцевина. Аня думает: как стекающий по стеклу мед. В такую красоту не влюбляются, а оступаются. И летят, как Алиса, в Страну чудес, в страну чудовищ. Бродят там под галлюциногенами, нюхают ядовито-розовые цветы высотой с многоэтажку, все ищут ее настоящую, но в конце концов соглашаются на ей подобную. А потом все никак не могут насытиться этим симулякром. Снова и снова видят сны с ядовито-розовыми цветами с многоэтажку, а в этой многоэтажке – в каждом окне – она. Медный инжир, стеклянный мед. Медный мед, стеклянный инжир.
Аня понимает, что Амина Ахмад, скорее всего, приехала в Киров на поезде, но все равно, когда смотрит на нее, видит женщину в хиджабе, которая бредет по пустынной дороге, вздымая подолом платья пыль. Эта пыль окутывает ее таинственностью, делает из нее немного пришельца. В этом видении обязательно присутствует еще закат. Такой спекшийся, цвета куркумы.
Глядя на Амину Ахмад, Аня неизбежно представляет ее в кругу родственников-мужчин, которые бьют ее по лицу за лишнее слово, запрещают институт и работу, учат быть правильной женщиной, пока однажды ночью она не закрывается платками и не бежит из дома по этой самой пустыне, обязательно в этой желтой пыли. Она похожа на вырванную с мясом серьгу из уха, которая оставила чужое тело и теперь катится-катится-катится. На перроне она сбрасывает хиджаб под стучащие колеса поезда. Ане нравится этот пусть и слишком постановочный кадр, его она воображает чаще остальных. Ей приятно, что, несмотря на схожие декорации с Анной Карениной, суть сцены совсем в другом.
Амина Ахмад едет в чужой город учить перченых старшеклассников истории. Сносить, что вместо первого слога в ее имени ударение ставят всегда на второй, а отчество растягивают до «Ахмадовна». Едет отвечать на одни и те же гнетущие вопросы. Да разве можно ей с непокрытой головой? Можно в джинсах? Можно не у плиты? Можно без намаза? Можно вот так без мужа? Разве за ней не приедут потом братья, зарезать как скотину? Нам такого тут не надо. И вообще, оставалась бы она у себя там, не здесь. А здесь все места заняты. Своих бы пристроить. Но она едет в эту отрицательную среду пробиваться и становиться, потому что назад нельзя. Если назад, то ломать себя в позвоночнике. Не в том, который из костей, а в том, который из любви к себе. Назад – это вечная хандра, где что не мечта, то заворот кишок. А ей нужно мечтать. Нужно пространство, в котором не тесно. Это понятно, что человеку много где не тесно, если измерять все руками и ногами. А если мечтами?
Аня смотрит на кладбище из окна школы, на дремучее колесо обозрения, которое, как белая помадка на куличе, возвышается над деревьями парка, на бешеное предгрозовое комарье, на низко опущенное небо. Ей нестерпимо грустно, что сегодня она видит Амину Ахмад в последний раз. Неважно, что она не знает про нее ничего доподлинно. Ни про семью, ни про аул, ни про поезд. Неважно, что они знакомы всего двадцать один день.
Иногда люди – не просто люди. Иногда люди – это дороги, которые тебя ведут. Аню ведет прочь из этого города. Здесь свои мечты нашла Амина, мечты Вадика тоже здесь, но ее, Анины, мечты где-то в другом месте. Где именно, она не знает. Ей нужно поднять свою пыль, чтобы их найти. Пройти свою пустыню. Но теперь Аня знает, что будет ждать ее в конце: медь, инжир и мед.
– Вадик, мне кажется, я уеду, – говорит Аня, отворачиваясь от окна, где показывают Киров.
– Мне тоже так кажется, – отзывается Вадим спокойно, как будто знает это уже давно. Знает, но не говорит.
Весь июнь Аня с Вадиком таскались по чужим школам, потому что в своей школе экзамены сдавать было нельзя, видимо, учителей заранее подозревали в том, что своим детям они будут помогать, чтобы повысить общий рейтинг успеваемости и отхватить какую-нибудь если не премию, то хотя бы медаль, а вот пришлых по тому же принципу будут гнобить, чем и обеспечат честный экзаменационный процесс.
Происходило это так: рано утром класс собирался у дверей родной школы, дальше выпускников строили и под учительским конвоем вели в соседнюю школу. Все было так строго и по-армейски, что Аня инстинктивно собиралась маршировать, но этого не требовали, требовали только не шуметь. Никто и не шумел. Все вообще выглядели не лучше прибитого к земле тополиного пуха. Даже самые витальные одноклассники как-то сникли, поумерили свое жизнелюбие.