Красивый светловолосый мальчишка, гибкий и динамичный силуэт только подчеркивается фасоном костюма. Молодость облика сквозит в стиле одежды, в причёске и нежном, гладком лице. На герое белая тонкая
Перевожу взгляд на Джульетту. Весь ее облик – торжество чарующей женственности. Плавная и изящная простота, легкость и стремительность образа воплощают идеал юной девушки, только-только начинающей чувствовать силу своей привлекательности. Ее костюм свободно драпирует силуэт спадающими складками. На тонкую рубашку надета тяжелая бархатная
Идеально. Безупречно. Совершенно.
– Джуд, чертов ты гений, ты же знаешь это?
Он не отвечает. Я уже успела изучить его достаточно хорошо, чтобы не обижаться. В моменты, когда новая витрина готова предстать перед зрителями, Джуд грустит. В его молчании я слышу:
– тоску мастера о том, что то, что так долго жило у тебя под кожей наконец-то нужно отделить от себя и позволить обрести собственную историю;
– горечь сына, непонятого собственными родителями, живущего со знанием того, что он их навсегда разочаровал, но они его – предали;
– одиночество человека, спрятавшегося от нерешенных проблем среди высоких стеллажей, заполненных чужими жизнями, потому что собственная приносит невыносимую боль.
В его тишине я слышу отзвуки своей печали и поэтому просто молчу рядом.
Когда я стала у него работать пять месяцев назад, я и представить не могла, что свои витрины Джуд всегда создает сам. Задолго продумывает сюжет, подбирает кукол, при необходимости меняет им волосы и рисует новые лица. Затем наступает черед декораций. У мастеров заказывает зеркала, ткани, искусственные цветы, игрушечная мебель и посуда – все ручной работы, исключительного качества и в полном соответствии с духом эпохи. Эту часть работы он предоставляет профессионалам, себе же оставляет самое важное: костюмы. Скрупулезно изучает литературу, выискивая особенности деталей, неделями засыпает над рисунками, иллюстрирующими наряды, тратит сумасшедшие деньги на материалы, создает эскизы, мучительно переделывая по сто раз в стремлении к совершенству и, лишь достигнув его, начинает шить.
Однажды я видела Джуда за работой – одухотворенный и прекрасный, он был за гранью добра и зла – наверное, так же выглядел Леонардо, когда писал свою Джоконду. Позже, когда мы сидели в гостиной и на английский манер пили чай в пять вечера, я сказала ему об этом, чтобы повеселить, но он не рассмеялся – он вообще почти никогда не смеялся, только задумчиво кивнул:
– Талант – это то, чем вы обладаете; гений – то, что владеет вами.[75]
– Ты хочешь сказать, что эти платья шьешь не ты?
Я все еще не воспринимала наш разговор серьезно, больше сосредоточенная на том, что мне больше хочется съесть. Выбор был достоин королевы Анны VII[76]: душистый домашний хлеб, масло, свежие маленькие огурцы и помидоры, яйца, сваренные вкрутую, тосты с корицей, миндальное печенье, ячменные лепешки, джем, бисквиты, горячие сдобные булочки, пышки, желе, сладкие тартинки, чизкейк, куски орехового-морковного торта. Пожалуй, пирог и миндальное печенье. Зачем я хожу на этот фитнес? Два печенья.
– Нет, я хочу сказать, что не могу не шить эти платья.
– А ты пробовал?
Только задав вопрос с набитым ртом, я поняла, что перешла невидимую черту. Лицо Джуда стало застывшим и замкнутым, превратилось в безупречную маску мраморной скульптуры. Дура! Ну кто тебе мешал держать язык за зубами? Порой я напоминаю себе любознательного, но бесчувственного ученого, который в поиске истины порой совершенно упускает из вида то, что не все ответы следует находить.
– Джуд, прости, я не должна была спрашивать. Не отвечай.
– Как ты думаешь, почему я работаю в книжном магазине?
