Драматург Александр Крон, чью пьесу «Офицер флота» в середине 1940-х ставили во МХАТе с декорациями Акимова, запомнил тогда чтение Шварцем первого акта «Медведя» и теперь горячо поздравил его с премьерой: «Дорогой друг! Примите мои поздравления. Видел вчера в театре киноактера Вашего “Медведя”. Это очень хорошо и удивительно талантливо. В работе Гарина и Эрдмана много хорошей выдумки, но лучше всего сама пьеса. Публика это понимает и более всего аплодирует тексту. Самое дорогое в том, что я видел и слышал – остроумие, сумевшее стать выше острословия. Юмор пьесы не капустнический, а философский. Это не юмор среды, это общечеловечно. Если бы это было не так, пьеса не дожила бы до премьеры. С тех пор, как Вы прочитали у нас полтора акта прошло, вероятно, лет восемь. И за это время ничто не устарело, не вышло из моды, не потеряло жизненности. Скорее даже наоборот… Я верю, что у “Медведя” будет счастливая судьба. Надо только еще вернуться к III акту. Он ниже первых двух, а это жалко. Тем более, что в этом нет ничего неизбежного или непоправимого. Обнимаю Вас. Крон».
Эти отзывы были невероятно важны для Шварца, он верил им, верил успеху постановки и даже готов был в тот момент согласиться с несовершенством третьего акта пьесы, но в итоге оставил этот акт практически неизменным, почувствовав неестественность попытки переделать его. Шестого февраля Шварц отвечает Малюгину: «Дорогой Леня, спасибо тебе за обстоятельное и доброжелательное письмо. После него спектакль мне стал совершенно понятен. Насчет третьего акта ты, конечно, прав. Напомню только, что говорит об этом Чапек. Он пишет, что, по общему мнению, первый акт всегда лучше второго, а третий настолько плох, что он хочет произвести реформу чешского театра, – отсечь все третьи акты начисто. Говорю это не для того, чтобы оправдаться, а чтобы напомнить, что подобные неприятности случаются и в лучших семействах.
Насчет спектакля мне звонят из Москвы и рассказывают приезжие, и пишут знакомые. Всё как будто хорошо, но у меня впечатление, что мне за это достанется. Я бы предпочел, чтобы всё происходило более тихо. Хорошие сборы! Простят ли мне подобную бестактность? Открываю газеты каждый раз с таким чувством, будто они минированы… У меня сочинено нечто, для программы, вместо либретто. Там я просил не искать в сказке открытого смысла, потому что она, то есть сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а чтобы открыть свои мысли. Объяснял и почему в некоторых действующих лицах, более близких к “обыкновенному”, есть черты бытовые сегодняшнего дня. И почему лица, более близкие к “чуду”, написаны на иной лад. На вопрос, как столь разные люди уживаются в одной сказке, отвечал: “очень просто. Как в жизни”. Театр не собирался напечатать программу с этими разъяснениями, но тем не менее, в основном зрители разбираются в пьесе и без путеводителя. В основном. И я пока доволен. Но открывая газеты… и т. д.
Еще раз спасибо, дорогой друг, за рецензию. Целую и шлю привет всей семье».
Шварц всё же предпринял попытку доработать третий акт и «усовершенствовать» пьесу. Но в большей степени изменения носили «косметический» характер. Кроме того, Евгений Львович решил предварить пьесу прологом, в котором человек (по сути, сказочник) объясняет смысл «обыкновенного» чуда любви. В феврале он написал Гариным: «Дорогие Хеся и Эраст! Посылаю новый вариант третьего акта. На этот раз, по-моему, лучший. Всё прояснилось. Медведь совершает подвиги. Король заканчивает роль. Судьба его ясней. И так далее и так далее. Впрочем, решайте сами. Акимов репетирует этот самый вариант. Мое мнение такое: решайте этот вопрос с осторожностью. Страшно трогать спектакль, который уже пошел и живет».
Всё его естество противилось переработке пьесы, которую он чувствовал как живой организм и которая была посвящена его любимой женщине.
