20 мая 1956 года состоялось пятидесятое представление «Обыкновенного чуда» в Театре киноактера, за несколько дней до которого Шварц снова пишет Гариным: «Дорогие Хеся и Эраст! Ужасно жалко, что не могу я приехать двадцатого и объяснить на словах, как я благодарен Вам за хорошее отношение. Эраст поставил спектакль из пьесы, в которую я сам не верил. То есть не верил, что ее можно ставить. Он ее, пьесу, добыл. Он начал ее репетировать, вопреки мнению начальства театра. После первого просмотра, когда показали в театре художественному совету полтора действия, Вы мне звонили. И постановка была доведена до конца! И потом опять звонили от Вас. Такие вещи не забываются. И вот дожили мы до пятидесятого спектакля. Спасибо Вам, друзья, за всё. Нет человека, который, говоря о спектакле или присылая рецензии и письма (а таких получил я больше, чем когда-нибудь за всю свою жизнь, в том числе и от незнакомых) – не хвалили бы изо всех сил Эраста. Ай да мы – рязанцы! (Моя мать родом оттуда.) Я сделаю всё, что можно, чтобы приехать в июне, я бы и двадцатого приехал. Но Катерина Ивановна натерпелась такого страха, когда я болел, что у меня не хватает жестокости с ней спорить. А я, переехав в Комарово, неожиданно почувствовал себя не то, чтобы плохо, а угрожающе. Теперь всё это проходит».
Спектакль в Театре киноактера был горячо принят публикой, но достаточно скромно отмечен критиками и прессой. Более того, после его пятидесятого представления в газете «Советская культура» появилась рецензия популярного актера Михаила Жарова, в которой автор статьи назвал пьесу «ошибкой драматурга с неверным посылом», а успех спектакля объяснил необычностью жанра и талантливостью постановки. «Некоторые склонны утверждать, – писал Жаров в традиционном для советской журналистики тех лет ключе, – что тема ее (пьесы) неточно намечена и развита автором, что, в сущности, героями руководят какие-то внешние силы, рок, что любовь для них – источник страданий, что они не борются за свое счастье, и всё разрешается не по логике отношений и чувств, а по доброй воле волшебника. Может быть, для таких суждений и есть какие-то основания. Мне же лично волшебник представляется олицетворением творческих сил народа, могучего и всесильного властелина, творца…» Очевидно, что этот отзыв ранил Шварца, который всегда был восприимчив к критике и с трудом верил в свой успех. Положительные же отзывы театральных критиков передавались чаще в устной форме, но не выходили в печати. Впрочем, зрители толпами шли на спектакль, что в этом театре бывало нечасто.
В том же 1956 году Николай Акимов спустя семь долгих лет был вновь назначен художественным руководителем Ленинградского Театра комедии. Несмотря на то что с 1951 года он получил возможность работать главным режиссером и художником Ленинградского Нового театра (ставшего в 1953 году Театром имени Ленсовета), Николай Павлович мечтал о возвращении в Театр комедии, который всегда считал своим детищем. После его ухода театр находился в состоянии упадка – сборов практически не было, и театр оказался на грани выживания. Немедленно по возвращении Акимов начал срочные репетиции нескольких беспроигрышных, с его точки зрения, постановок. Одной из них был спектакль «Обыкновенное чудо», режиссером-сценографом которого был сам Николай Павлович. Премьера состоялась 30 апреля.
«Вчера была у меня премьера “Обыкновенного чуда” в Комедии, – писал Шварц, который не раз бывал на репетициях акимовского спектакля, если позволяло здоровье, а в марте 1956 года был назначен членом худсовета Театра комедии. – Видел я пьесу и позавчера – первый прогон, последняя открытая генеральная репетиция. Великое дело, когда актеры верят в пьесу. Акимов деликатнее и осторожнее, чем когда бы то ни было. И зал верит мне, театру, Акимову. Для всех этот спектакль – признак радости. Признак возвращения прежней Комедии… А спектакль прошел хорошо, но не отлично. Акимов в каком-то бешенстве деятельности… Меня радовали все актеры на комнатных прогонах. А как вышли на сцену, испытываю я страх и напряжение. Впрочем, вечерняя публика слушала с напряжением, много смеялись, непривычная форма никого не смутила. Но есть нечто до такой степени несовпадающее в Акимове со мной, а во мне с его умом из небьющегося стекла, крайне ясным, режущим и вполне несгибающимся, и светом без теней, что так и должно было выйти. А я человек туманный… Но иногда шевелится смутное ожидание радости. Привычное с детства до сегодня…
Я подарил ему экземпляр пьесы три года назад. Он вполне мог поставить ее в Театре Ленсовета, но и не заикнулся об этом. Таинственно молчал, а я понимал, что она не нравится ему. Но вот в Москве поставил Гарин, вопреки мнению руководства, показав половину пьесы, и убедил противников. Акимов вернулся в Театр комедии, и тут – всё же с легким сомнением – решился. Всё как будто хорошо. Но не отлично. На пьесу словно надели чужой костюм. Или на постановке пьеса сидит, как чужое платье. Но жаловаться грех. Всё пока благополучно… На душе скорее спокойно – чувствую, что живу…»
