В поддержку этого мнения можно заметить, что эта религия – если фетишизм действительно заслуживает такого священного имени – в своей самой ранней форме не содержит никаких следов Божества или Творца276. Это систематическое поклонение персонифицированным элементам, творениям и силам природы, мужским и женским, поддерживаемым целым сонмом помощников и подчиненных. Его триада – Индра, бог Эфира; Варуна (ούρανός277“), бог Солнца; и Агни, бог Огня. Политеистическая Триада „Пуран“ была тогда неизвестна, Создатель, Брахма, появляется в „Ведах; Хранитель, Вишну, уступающий Индре, представляет небосвод; а Шива, как доказал Лассен, был местным богом, впоследствии принятым брахманами в свой обширный пантеон. Еще дальше от человеческих верований тех ранних дней стоит смелая и оригинальная мысль «Упанишад» и Веданты, которой суждено было так скоро пасть перед формулами школ и сводов законов, «Пуран» и других преданий. Там Брахма, или Единый Всемогущий, становится вершиной великолепной пагоды веры; вся вселенная, материя и дух, представлена как сама сущность и развитие Демиурга. В поддержку своего великого пантеизма «Брахма-сутры» объявляют человеческую душу частью Божества – divinæ particula auræ278 – «отношения не как между господином и слугой, а как между целым и частью». Творение предполагалось как продолжение сущности Творца, как математическая точка производит своим увеличением длину, глубину и ширину, наделяя пустое пространство свойствами фигуры. Из этой утонченной метафизической догмы, из этого теоретического эманирования сущности и, как следствие, излияния в Душу Мира, вытекает учение о Метемпсихозе, «подразумевающее веру в загробное состояние наград и наказаний и моральное управление творением». Преданный Индуизма теперь продвинулся так далеко, что стал символом вульгарного идолопоклонства народа. Священные животные почитаются ими как символы созидательной функции Брахмы и охраняющей функции Вишну; дикие и свирепые звери символизируют разрушительную силу Божества. Они почитают людей с выдающимися способностями и славными деяниями как имеющих больше божественной сущности и обладающих более прямой божественной эманацией, в отличие от простонародного стада. Отсюда бессмысленное идолопоклонство неученых. Отдельные формы, такие как дупло дерева, выбираются для материального представления – oculis subjecta jidelibus279 – пассивной силы порождения, а вертикальная скала выражает активную силу. Так полуцивилизованный человек объясняет в соответствии с наивностью своего детства и оправдывает себя тем, что оставил невежд во внешнем мраке символической веры. Но предшествует ли знание невежеству, а объяснение – выдумке? Или же разумно предположить, что когда-либо поклонялись символу, типу, мифу или что люди когда-либо стыдились своих богов? Индуисты, да и многие христиане, по-прежнему поклоняются быку и корове, скале, реке, идолу, реликвии и реальному образу; они не преклоняют колени перед их метафизическим смыслом. Ученые объясняют это простым обожествлением. Однако, для непрофессионала и эзотерика они по-прежнему остаются божествами, и любая попытка аллегоризировать их будет считаться, как и в Древней Греции, подобно реформе Эпикура, простым атеизмом. Однако, чтобы по достоинству оценить эти древние догмы, мы должны вновь стать первобытными детьми земли – человеком в его младенчестве280. Мудрость Египта, знания Востока – все это теперь ребячество. Но «кто знает, какие блестящие доказательства [Бога] распространялись под прикрытием этого древнего идолопоклонства? Кто не видит, что воображение, первая активная способность ума, питалось мифом, нравственное чувство – басней, а первые шаткие шаги познания поощрялись заповедями, которые сейчас кажутся ребяческими и нелепыми?» («Дабистан»281). Конфуций был склонен к примаризации вторичных причин, как и его предшественники. Признавая, что он ничего не знает о богах, он предпочитал избегать этой темы.