Евреи в России: XIX век полностью

Как многое другое, лечебное дело в Копыле было в руках евреев, или, как теперь принято выражаться, «захвачено было евреями». Хотя копыльцы твердо верили в Промысел Божий, верили, что все постигающие человека несчастья, в том числе и физические недуги, суть только заслуженная кара за грехи и что, следовательно, единственным средством к избавлению от них является только исправление пути, молитва, покаяние, тем не менее, по какой-то странной логике еврейского ума, рядом с этим убеждением уживалось у них и другое, противоположное, по-видимому, убеждение в том, что человек обязан заботиться о своем здоровий, обязан лечиться в случае болезни. Согласно с этим евреи везде и всегда больше искали врачебной помощи, чем их соседи-христиане, и где только представлялась возможность, изучали и занимались медициною. В Копыле единственною акушеркою была еврейка, благочестивая старушка, обслуживавшая рожениц, как еврейских, так и нееврейских, а единственным эскулапом в городе был фельдшер Козляк, исполнявший, кроме того, и функцию брадо- и главобрея, и, за неимением в городе аптеки, также и функцию аптекаря, ввиду чего его квартира была вместе с тем и аптечным складом, откуда он отпускал разного рода лекарственные травы, соли, микстуры и проч. Лечил Козляк решительно все болезни с полною уверенностью в своем врачебном искусстве, о котором, впрочем, были высокого мнения и местные евреи, а также и окрестная шляхта. Но, несмотря на его популярность и на отсутствие всякой конкуренции. Козляк жил бедно, потому что в Копыле за всякий труд полагалась ничтожная плата, притом же бедных он лечил бесплатно и даже отпускал им даром лекарства. Козляк был достоин лучшей участи, ибо он был человек на редкость, даже в Копыле, многосторонний. Сведущий в еврейском и польском языках, он, кроме того, знал секрет изготовления разных пахучих косметических мыл, образцы которых он с гордостью показывал своим посетителям, но в Копыле не нашлось такого предприимчивого человека, который согласился бы рискнуть капиталом для устройства завода. Он был также искусным софером (писцом св. книг) и с не меньшею гордостью часто показывал нам написанный им по всем правилам свиток Торы и книгу Эсфири, чудно иллюстрированную сценами из жизни персидского двора и изображениями Эсфири, Мордехея, Ахасвероса и Гамана; и эта профессия могла бы доставить ему средства к жизни, но для такого рода занятий требовалось не только уменье, но и набожность, почти святость жизни, а этому последнему условию Козляк далеко не удовлетворял. Фельдшера вообще не считались благонадежным в религиозном отношении элементом, и подозрительность к этому сословию вполне оправдалась по открытии еврейских казенных училищ, первыми учениками которых были дети фельдшеров; что же касается лично нашего Козляка, то, несмотря на его обычную скромность в словах и поступках, еретичество его обнаружилось однажды самым рельефным образом. Именно, когда однажды в клаузе пошли догадки о времени пришествия Мессии, Козляк заявил, что он знает, когда Мессия придет, а на обращенный к нему со всех сторон вопрос: «Когда?» — он, указав пальцем правой руки на ладонь левой, спокойно ответил: «Когда на этой ладони вырастут волосы». Можно себе представить ужас, охвативший слушателей. Другой на месте Козляка должен был бы за такую выходку оставить немедленно город, но Козляк — другое дело. Зная, что город без фельдшера обойтись не может и что такого мумхе (специалиста, знатока своего дела), как Козляк, нигде не найти, копыльцы старались замять это дело, приискивая облегчающие его вину обстоятельства. Одни находили в его словах не еретическое убеждение, а остроту — неприличную, конечно, но только остроту (а остроты копыльцы любили и не ограничивали их строгими правилами приличия); другие утверждали, что это не ересь и не острота, а просто мешугаас (чудачество); третьи говорили, что еретик-то он еретик, но на то ведь он и фельдшер; от фельдшера ничего другого и ожидать нельзя. Как бы то ни было, но казус этот нисколько не поколебал его врачебного авторитета, практика его не уменьшилась; но об употреблении в синагоге писанных им свитков Торы или книги Эсфири и думать нельзя было.

В крайних случаях, когда все усилия Козляка ни к чему не приводили, копыльцы посылали в Несвиж за знаменитым врачом Кушелевским. Собственно говоря, проку в этом было мало, так как решались обыкновенно на приглашение знаменитости слишком поздно, когда больной, уже исповедавшись, находился в агонии. Кушелевский поэтому обыкновенно приезжал в Копыль, когда пациент был уже надлежащим образом оплакан, отпет и похоронен, Но, несмотря на явную бесполезность таких приглашений, от них не отказывались — «из уважения к усопшим» (). Порядочному копыльцу просто неприлично было умереть без Кушелевского.