Возвращаясь к кагалу, не могу не коснуться, хотя и с болью в сердце, деятельности его в отношении отбывания рекрутской повинности и связанного с ним ведения книг народонаселения. Клеветали, безбожно клеветали те, кто обвиняли кагал в стремлении к эксплуатации христиан и чуть ли не к владычеству над христианским миром. Вреден был кагал не для христиан, а для самих евреев, в особенности для беднейшего класса еврейского населения. Сам по себе полезный, даже необходимый, как регулятор внутренней жизни предоставленной самой себе еврейской общины в религиозном, воспитательном и экономическом отношениях, кагал был отвлечен от исполнения своих основных задач возложенными на него трудными, подчас неисполнимыми обязанностями фискального свойства; в основе своей вполне демократический, избираемый всеми членами общины, он со временем выродился в правление олигархическое или самодержавное в лине исполнительной его власти — старосты. У обиженных судьбою людей не было ни досуга, ни сноровки для занятия общественными делами; их должны были брать на себя более состоятельные и развитые члены общины, которые и выдвигали из своей среды кагальных старост; последние же считали своим долгом отстаивать интересы денежной и умственной аристократии, к которой они сами принадлежали и которой они были обязаны своею должностью, в ущерб простонародию, на которое возлагали всю тяжесть общины по самой трудной государственной повинности — военной службе.
Солдатчина, особенно николаевская двадцатипятилетняя солдатская служба с ее черствым, бессердечным режимом, вызывала много скорби и горючих слез и в среде коренного населения, да и сам закон считал ее карою, подвергая ей преступников; тем более она должна была быть тяжела евреям сороковых годов, когда обязанность эта была для них так нова, непривычна (евреи в России привлечены были к воинской повинности впервые в 1827 году); надо помнить и то, что еврей, вступая в войско, попадал в совершенно чуждую ему по языку, вере и обычаям среду, относившуюся к нему враждебно и презрительно. До конца пятидесятых годов из всех сданных в Копыле солдат никто не вернулся. Неудивительно, что копыльцы считали каждого рекрута погибшим существом и оплакивали его, как умершего. К довершению зла явился страшный институт кантонистов: еврейских младенцев отрывали от матерей, отправляли в зимнее время во внутренние губернии России, где их размещали по крестьянским избам для воспитания в «христианском духе» до достижения ими совершеннолетия и зачисления в солдаты Как далеко ни забрасываемы были эти дето, однако до черты еврейской оседлости доходили известия о тех бесчеловечных муках и истязаниях, которым их подвергали, принуждая к перемене веры. Легко себе представить, как должны были действовать такие вести на современных евреев, потомков мучеников за веру, шедших в Средние века на пылающие костры инквизиции и собственноручно добивавших своих детей для спасения их от насильственного крещения!
Каждый старался спастись от этого ада. Юноши убегали, скрывались в лесах; матери прятали своих младенцев, как могли. А между тем сдавать положенное число рекрут нашему сборщику р. Хаимке так или иначе нужно было (бывали случаи, что сборщики отдавались в солдаты за недостачу рекрут), и сдавать в двойном против христианского населения размере, то есть по десяти с тысячи вместо пяти, которых брали от христиан. И р. Хаимке усердствовал. Усердствовал, собственно, не он лично — он и во время набора, как ни в чем не бывало, долго проводил время в клаузе за молитвенником или за фолиантом Талмуда, как всегда проливал горькие слезы о страданиях народа израильского, — усердствовала его наемная, кормимая и поймал им шайка насильников из местных христиан, шнырявшая по целым дням по городу и окрестностям, а по ночам делавшая облавы для захвата намеченных р. Хаимкою жертв. Нельзя было бы винить р. Хаимку за жестокость при исполнении возложенных на него обязанностей, если бы он руководился в своих действиях законами справедливости; но он искал своих жертв преимущественно среди бедняков, которые должны были отбывать эту тяжелую повинность не только за себя, но и за семьи состоятельных членов общины: для защиты последних кагал или скрывал их сыновей, т. е. не вносил вовсе в книгу народонаселения, или, что еще хуже, приписывал их к семействам простолюдинов, так что у них, по ревизской сказке, детей мужского пола или вовсе не оказывалось, или были только единственные сыновья; зато число сыновей бедняков доводили иногда до шести — восьми, что давало возможность зачислять в солдаты одного за другим по два или три из одной семьи.
