Евреи в России: XIX век полностью

Более совестливые из числа состоятельных жителей, не желая пользоваться своим привилегированным положением на счет других, ставили за своих сыновей охотников (что в то время законом дозволялось). В охотники шли только бродяги, негодяи, отчаянные пьяницы, воришки, вообще отбросы общества. Им за это платили от 300 до 400 руб., кроме того, в течение определенного времени их кормили, поили, удовлетворяли всем их прихотям; но часто случалось, что, покутивши в течение нескольких месяцев на счет своих нанимателей, охотники перед самою сдачею отказывались от заключенного условия, и все расходы на них пропадали даром. Во всяком случае, таких богатых людей, которые были бы в состоянии ставить за своих сыновей охотников, в Копыле было мало. В несправедливости, творившейся при рекрутском наборе по отношению к бедной массе, знатные копыльцы оправдывались тем, что они зато несут все расходы общины и уплачивают подати за бедных жителей; ссылались также на закон 1827 года, разрешавший кагалу, не стесняясь семейными списками, отдавать в солдаты не только порочных членов общества, но и недоимочных и не имеющих определенных занятий^{13}.

Впрочем, трудно было требовать от кагалов, чтобы они строго руководствовались принципом равенства, тогда как принцип этот находился в резком противоречии со всею окружающею жизнью, со всем общественным и государственным строем, в стране, где огромное большинство населения состояло в крепостной зависимости от меньшинства и где высшие сословия, дворянское, купеческое и духовное, были совершенно свободны от воинской повинности, которая всею своею тяжестью зато ложилась на мещан и крестьян.

Но никакие резоны не могли успокоить родителей детей, неправильно взятых в рекруты: они волновались, протестовали; часто в субботу во время молитвы врывались в клауз женщины, сыновья коих содержались под стражею в кагальной кутузке, всходили на амвон, не давая вынимать св. свитки Торы для чтения, поднимали вопль, проклинали кагал, указывали пальцами на детей и юношей, вместо которых дети их отдаются в солдаты, с особою яростью требуя ответа от стоявшего тут же у св. кивота в молитвенном облачении р. Хаимки. Все общество молчало, не смея мешать бедным матерям выплакаться, высказать горькую правду. Молчал и р. Хаимке, углубляясь в какую-либо книгу, как будто все эти жалобы к нему не относились. Спустя час или два, когда женщины, бывало, уже охрипнут и обессилеют от плача, р. Хаимке просил их успокоиться, обещая собрать в тот же день сход для обсуждения дела. Несчастные женщины уходили; сход собирался, но дела оставались в прежнем положении.

Гнет рекрутчины усиливался все более и более в последние годы царствования Николая I (во время Венгерского похода и особенно Крымской войны[42]) и достиг своего апогея в 1854 году, когда набор рекрут не прекращался (в этом году было три набора). Ребе Хаимке не выдержал и бросил эту в буквальном смысле слова проклятую должность. В это время для облегчения задачи пополнения должного числа рекрут издан был указ, разрешавший кагалам отдавать в солдаты в зачет обязательного контингента рекрут каждого проезжего еврея, у которого не оказывалось паспорта; и не только кагалы, но частные лица могли, схватив беспаспортного еврея, сдать его во всякое время в солдаты вместо своих детей или же продать его другим для той же цели. Если еще нужно доказательство развращающему действию жестоких законов, то самым ярким доказательством тому служит описываемое время, прозванное временем ловцов или хапунов, когда между евреями нашлись негодяи, использовавшие этот бесчеловечный закон для своих корыстных целей. Обзаведясь бричкою и парою лошадей, эти хищники вместе с наемными негодяями рыскали по большим дорогам, захватывали попадавшихся им евреев, без различия возраста и состояния, детей и взрослых, холостых и семейных, связывали их по рукам и ногам и увозили в город, где их продавали за большие деньги. Не помогал и паспорт; у кого таковой был, он отбирался и уничтожался. Ужас охватил тогда всех — и бедных, и богатых, и купцов, и ремесленников, ученых и простолюдинов. Пощады не было никому. Торговля совсем прекратилась; нужда достигла крайних пределов.

События этой поры составляют печальную и вместе с тем позорную страницу в истории русского еврейства, и тяжесть этого позора падает отчасти на головы тогдашних раввинов. Они-то должны были поднять свой авторитетный голос против хищников, поразить их ударом еще тогда могучего херема, но они этого не сделали, ограничиваясь стенаниями в тиши своих кабинетов. Объясняю себе это тем, что раввины не успели списаться между собою для принятия общих мер (время ловцов продолжалось всего около полугола), или, может быть, они считали невозможным противодействовать только что изданному закону, имевшему целью пополнение рядов армии в критическое для государства время.