Евреи в России: XIX век полностью

Весть о вступлении на престол Александра II внесла в сгущенную, мрачную копыльскую атмосферу свежую, живительную струю воздуха. Народ вздохнул свободно, как бы тяжелый камень вдруг скатился с плеч. Все, и стар, и млад, инстинктивно почуяли наступление новой эры. И предчувствия эти не замедлили осуществиться. Вскоре был распущен последний из трех, следовавших один за другим, рекрутских наборов, и в течение нескольких лет сряду рекрутских наборов совсем не производилось; закон о беспаспортных евреях был отменен; вслед за тем был упразднен и институт кантонистов. О каких-либо попытках к расширению прав евреев в первые годы нового царствования, правда, не слышно было, зато охвативший всех дух свободы исключал возможность каких-либо новых стеснительных мер против евреев, что уже само по себе много значило для населения, в течение десятилетий находившегося под страхом все новых и новых ударов; произведенные улучшения в общем порядке управления и коренные реформы во всех областях государственной жизни не могли не отзываться благодетельно и на жизни евреев.

Что же касается кагала, то с переходом функций по взиманию податей и по призыву к отбыванию воинской повинности в общие учреждения он как орган фиска был устранен, о чем меньше всего, конечно, жалели евреи. Жаль только, что вместе с кагалом евреи лишились и необходимой для всякой вероисповедной или национальной группы правильной организации своих религиозных и культурных дел — организации, которая существует во всех еврейских общинах Западной Европы, а также в губерниях Царства Польского[45], не вызывая против себя никаких нареканий ни со стороны властей, ни со стороны окружающей христианской среды.

А мешала и мешает у нас дарованию автономии еврейской общине отчасти тень умершего кагала, выдвигаемая всегда иудофобскою прессою как пугало, как тайный антихристианский союз. Этой бессмысленной клевете дал много пищи бессовестный карьерист, выкрест из евреев, уроженец города Клецка (лежащего в нескольких милях от Копыля), печальной памяти Яков Брафман своею «Книгою Кагала»[46].

Генезису этой книги, в связи с клецким кагалом, считаю нелишним посвятить несколько строк.

Клецкий кагал в сороковых годах превзошел другие кагалы Литвы своим произволом и хищничеством. Орудовали там члены одного семейства, которые, захватив в свои руки власть и поделив между собою доходные монополии, богатели все более и более и, приобрев на счет катальных сумм поддержку власть имущих, сделались всесильными и несменяемыми олигархами.

Беспримерный произвол клецкого кагала вызвал и беспримерных на Литве обличителей. Первым из них был клецкий уроженец Бениамин Гольдберг, известный в свое время всей Литве под именем «Бениоминке мосера» (доносчика) или просто «клейкого мосера». Народная молва, переходя из уст в уста, изображала его каким-то чудовищем, и поэтому, когда он однажды приехал в Копыль, многие, в том числе и я, десятилетний тогда мальчик, поспешили посмотреть на страшного мосера и — очень разочаровались: он был человек приятной наружности, скромный и любезный в обращении. Неужели это мосер? — спрашивал себя каждый, уходя от него. Для меня он был долго загадкой. Впоследствии, выросши и побывав в Клецке, я расспрашивал о нем, и оказалось, что он действительно не был заурядным мосером. Член состоятельной и уважаемой в Клецке семьи, честный и прямодушный, Бениамин Гольдберг не мог мириться с произволом кагальных узурпаторов и постоянно протестовал против их беззаконий. Возмущенный однажды особо выдающимся случаем — отдачею в солдаты единственного сына бедной вдовы, — он письменно сообщил об этом губернатору, прося о защите несчастной матери. Письмо подействовало: назначена была ревизия; сборщик был отдан под суд и до решения суда заключен в тюрьму. Братья и клевреты сборщика взбудоражились, подкупили судей и, освободив сборщика из тюрьмы, посадили туда Гольдберга. Последний из тюрьмы написал губернатору жалобу и, добившись личного свидания с ним, передал все ему известное о клецких кагальных порядках. Губернатор принял его сторону; он был освобожден, и на его место был посажен в тюрьму сборщик. Несколько лет сряду чередовались сборщик и Гольдберг в тюрьме, но наконец катальная клика взяла верх, и Гольдберг, как нарушитель общественного спокойствия, был осужден на ссылку в Сибирь, где и скончался.

Но если Б. Гольдберг был мосером «идейным», из чувства справедливости рискнувшим вступить в неравную борьбу с насильниками, в наивной надежде найти справедливость у тогдашней продажной бюрократии, то другой клецкий уроженец, Яков Брафман, из личной мести предпринял поход против кагала, и не против преследовавших его заправил клецкого кагала в частности, а против кагала вообще и вместе с тем против русского еврейства, отождествленного им с кагалом, да притом и не во время существования кагала, а уже после его упразднения, силясь изобразить его как учреждение, стремящееся к угнетению христианского населения.