Сын бедных родителей и рано осиротевший, Брафман вырос без надлежащего надзора, с весьма скудным знанием еврейского языка и письменности; при этом он отличался своевольным и задорным нравом и пренебрежительным отношением к религиозным предписаниям. Все эти условия сделали его первым кандидатом в рекруты, что ему было хорошо известно, и поэтому он в ранней молодости оставил родной город, долго скитался по разным городам и местечкам черты, снискивая себе скудное пропитание обучением детей еврейскому письму, везде скрываясь от катальных сыщиков и от полиции, покуда принятием православной веры не вышел из положения гонимого зверя. С этого момента деятельность Брафмана направляется к тому, чтобы мстить еврейству и вместе с тем, согласно изречению Талмуда: «Причиняющий зло Израилю выдвигается вперед», добиться карьеры.
Первою ареною деятельности Брафмана был город Минск, где он в конце пятидесятых годов поступил на службу в православную миссию со специальною целью обращения евреев в христианство. Несмотря на трудность этого дела, он оправдал возложенные на него надежды, приобрев церкви в сравнительно короткое время десяток-другой новых адептов. Знание еврейского и христианского богословия заменяли ему необыкновенная энергия, природная сметливость, знакомство с низшими слоями еврейства и уменье использовать для своих целей кроющуюся там нищету материальную и духовную.
В начале шестидесятых годов, когда я гостил у знакомых в Минске, однажды ко мне на улице подошел нищий и попросил милостыни. Это был человек преклонных лет, хилый, с кривыми ногами и бритым подбородком. Подавая ему монету, я спросил его, не был ли он на войне (в то время бритых евреев можно было встретить только среди отставных солдат). Он рассмеялся:
— Хорош был бы солдат! Таких кривляк, слава Богу, в солдаты не берут; верно, вы судите по этому… (он указал на свой подбородок); да не будет добра Брафману, он-то из меня и сделал
— При чем тут Брафман? — спросил я. — Разве ты малое дитя? Или разве он тебя силою заставил переменить веру?
— Не силою, а хитростью. Я человек больной, нищий, да, к несчастию, того… (он щелкнул себя в шею). Он воспользовался моей бедностью и слабостью к горькой капле, заманил к себе, поил, обещал золотые горы, ну, я и попался.
— А теперь жалеешь?
— Помилуйте, как не жалеть? Был я хотя беден, но имел свой утолок, свою семью; жена и дочь кое-что зарабатывали стиркою белья; я, когда здоровье позволяло, носил воду, а то просил милостыни. Вы знаете — «наши» не отказывают бедным; ну, и жилось сносно; не голодал и в будни, а по субботам и праздникам были у меня в доме, как у всех «наших», и хала, и рыба, и мясо — а теперь веду собачью жизнь: жена и дети, опозоренные мною, бросили меня, ходить за милостынею к «нашим» стыжусь, да и не смею, — а «они» не привыкли давать. Затвердили одно: ступай работать! А в состоянии ли я работать или нет — не их дело. Только в воскресенье на церковной паперти можно иногда что-либо вымолить, да и там моя «жидовская рожа» часто отталкивает от меня жертвователей, так что приходится восемь дней в неделю голодать.
— Обратился бы к Брафману за помощью!
— Обращался, — ответил он, — да тот теперь и на порог меня не пускает. Я тебе, говорит этот
Миссионерство, впрочем, было для Брафмана только первым этапом, так сказать подготовительною стадиею, на намеченном им себе пути. Вскоре мы видим его уже в Вильне, и притом в качестве persona graüssima[47] у местных высших сановников, ожидавших от него открытия страшных тайн «всемирного кагала» по добытым им в Минске старым катальным актовым книгам (
