Мать моя, Цивя, младшая дочь престарелого копыльского раввина р. Зискинда, была рано выдана замуж, без справки о ее воле и вкусе, но вскоре после бракосочетания, став в силу этого самостоятельной, полноправною, заявила, что муж ей не по душе, развелась с ним и после нескольких лет безбрачной жизни вышла вторично замуж за будущего отца моего, Исроэля, семнадцатилетнего юношу редкой красоты и знатного происхождения. Он был внуком р. Исроэля Левина, прозванного по месту жительства Шерешевским[50] и славившегося еще во время польского владения краем своим богатством, благотворительностью и обширными связями с магнатами и представителями высшей администрации, которыми он пользовался для защиты своих единоверцев{14}. Ребе Исроэль был женат последовательно семь раз, от каждой из своих жен имел детей и посредством браков своих и своих детей породнился с лучшими еврейскими семьями Литвы, Польши и Галиции. Но богатство еврея, говаривали у нас в старину, редко доходит до четвертого поколения; существовала и поговорка: «Jidische Reichkeit kummt mit Wind un geiht awek mit Rauch» («Еврейское богатство с ветром приходит и с дымом уходит»). На богатстве и вместе с тем на блеске дома Шерешевского эта поговорка быстро сбылась. После его смерти обширные и разнородные дела его, державшиеся только на его личном умении и связях, расстроились, и имущество, разделенное между многочисленными наследниками, рассеялось и исчезло с быстротою дыма, так что уже дочь его, моя бабушка Сарра, на старости лет терпела нужду и о богатой партии для сына своего, моего будущего отца, она не могла думать. Женив его на дочери копыльского раввина, она лелеяла надежду, что в доме этого благочестивца сын ее усвоит себе правила благочестия и усовершенствуется в богословской науке. Однако и эта ее надежда не сбылась. Отцу моему в Копыле не сиделось: жизнерадостному и привыкшему к некоторому комфорту юноше-красавцу одинаково претили и суровый талмудический уклад, и мелочность, копеечность копыльской жизни. Прожив в доме тестя три года, в течение которых родился я, а затем мой брат Файтель, он открыл для матери лавку красного товара[51], а сам отправился искать себе занятий на чужбине.
Как я уже указывал ранее, в Копыле оставление жены мужем не было редким явлением, наоборот, это было в порядке вещей. Одни уезжали для усовершенствования себя в науке, другие — для приискания заработков, так что в течение десяти месяцев в году Копыль являлся отчасти городом амазонок, вернее, молодых торговок, ведших отчаянную борьбу за существование без помощи мужского пола. Оживлялся зато Копыль во время праздников Пасхи и Кущей[52], когда все эти молодые приказчики, меламеды и
Благодаря родственным связям, отцу моему вскоре удалось получить доходное для того времени место у известного белостокского богача Исаака Заблудовского по его обширному лесному делу. Зимою отец проживал в Беловежской роще, где распоряжался рубкою леса и свозкою его к Нареву, а весною — связыванием деревьев в плоты и сплавом в Данциг[53], там он оставался летние месяцы для распродажи товара иностранным фирмам. Домой же он мог приезжать только на время осенних праздников, но бывало и так, что он посещал нас раз в два или три года, так что я и другие дети, родившиеся во время его восемнадцатилетней службы, выросли без отцовского надзора. Не зная почти отца, я тем теснее привязался к матери и к дедушке, р. Зискинду, в первые восемь лет моей жизни заменявшему мне отца. Ему и копыльскому раввинату вообще посвящаю следующую главу.
