Евреи в России: XIX век полностью

Ройза умела также много рассказывать об ангелах и диаволах, о житии праведников, чудодеев и о святых мучениках, радостно шедших на костры для освящения имени Божия. Рай и ад и их обитателей она описывала так живо, как будто видела их своими глазами.

Она нашла во мне благодарного слушателя. Внимая ее рассказам, я переживал все горести и радости ее героев, и, благодаря ее влиянию, я еще до поступления в хедер проникся духом еврейства, его чаяниями, верою в Бога и Его справедливость и полным убеждением в избранности народа израильского, словом, был уже полным евреем в миниатюре. Нет худа без добра, и нет добра без худа. А худое во влиянии Ройзы было то, что я сделался неисправимым мечтателем, фантазия часто заменяла для меня действительность, и, гоняясь за журавлем в небе, я часто выпускал синицу из рук, словом, остался навсегда человеком «непрактичным».

Ройза ушла (муж ее вернулся и взял ее от нас), но дух ее остался. И ребенком и юношею в свободное время, лежа в постели или гуляя за городом, я любил предаваться своим мечтам. Материал был готовый — сказки и рассказы Ройзы, но я их перерабатывал по-своему. Героем их стал я, и мое «я» менялось в них в разные времена, сообразно перемене в моих взглядах, стремлениях и идеалах.

Вот я воображаю себя илуем (изумительным по своим способностям мальчиком): в восемь лет я уже знаю всю Библию наизусть, в тринадцать — весь Талмуд, в пятнадцать — все раввинские кодексы; я держу чудные проповеди, мною восхищаются, меня славословят; гвиры всех стран наперерыв добиваются заполучить меня в женихи для своих дочерей; я делаюсь пражским раввином^{18}, ко мне обращаются раввины всех стран за разрешением трудных религиозных и юридических вопросов; я царствую, мое слово — закон для всего Израиля…

Или: я — виленский балабесел^{19}. Я поднял голос, и весь народ замолк; замер, затяну печальную ноту, и все зарыдают; запою веселую арию, и у всех глаза просветлеют, лица засияют радостью; я волшебник, властитель душ, играю людскими сердцами, точно мячиком. Услышала случайно мой голос прекрасная графиня Тышкевич[57], и нежное сердце ее заволновалось, затрепетало; она обезумела и повесилась. А голос мой становится все слаще, чувства мои — все нежнее, и душа моя, сознав, что тело — слишком грубое для нее одеяние, что гортань, сотканная из плоти и жил, — слишком слабый орган для передачи ее возвышенных дум и чувств, уносится в небо, вступает в хор ангелов у престола Всевышнего и там соединяется для вечного блаженства с прекрасною графинею…

Или: я — ламед-вовник^{20}. Я великий ученый; передо мною все преклоняются, благоговеют; но это — слишком большое счастье для грешного человека, и я одеваюсь в лохмотья, оставляю родной край, чтобы справлять голус^{21}; я хожу из города в город, из деревни в деревню, везде скрывая свое имя и свои знания, кормясь брошенными крохами; в синагогах меня презирают, как невежду, в деревнях крестьянские мальчишки издеваются надо мною, как над нищим жидом, бросают в меня каменьями, натравливают на меня злых собак; я все это терпеливо переношу, ни на кого не жалуясь, и, долгою нищенскою скитальческою жизнью победив окончательно сатану-искусителя, усмирив все свои страсти, возношусь на небо в радостном сознании, что прожил недаром, что был одним из тридцати шести столпов, на которых держится мир. Далее картина дорисовывалась почетною встречею у врат неба патриархами, приветствием архангелов и проч., и проч.

А почему мне не быть святым Мессией?.. Да, я Мессия, настоящий Мессия. Покрытый с головы до ног ранами, скованный в железные цепи, я живу в великом граде Риме, столице нечестивого Эдома. Я вижу страдания народа моего, вопли его доносятся до меня со всех краев земли и терзают мою душу днем и ночью, но я жду, жду часа благоволения Всевышнего. И вот час этот наступил. Я воспрянул, затрубил в шофор (рог), и явился мой предтеча, пророк Илия Тишбитянин. Он кликнул клич — и со всех концов земли, с востока и запада, севера и юга, из всех земель и островов потянулись мириады рассеянных сынов народа моего и стали под мои знамена. Быстрым натиском я отклонил врагов, поразил Эдома и Измаила, размозжил головы филистимлян и моавитов; по мановению моего волшебного жезла на реки наброшены железные мосты, моря расступились, и я во главе народа моего при звуках труб и тимпанов вступаю в Святую землю; раскрылись старые могилы, и из них поднимаются благочестивые цари, мужественные Маккавеи, божественные пророки, певцы левиты… И далее картина легко уже рисуется до бесконечности по готовым узорам пророков, агадистов и каббалистов.

Позднее, когда я ознакомился с еврейскою новою литературою, меня воодушевляли ее стремления, и фантазия рисовала мне иные картины: то я воображал себя Маймонидом, то Мендельсоном, а то и язычником Сократом.

Это было духовное шатание в поисках за идеалом.