После смерти р. Бера обязанности копыльского раввина исполнял мой дед, р. Зискинд. Живо запечатлелась в моей детской душе и сохранилась поныне в памяти моей благородная фигура этого старца-мудреца. Благочестивый и ученый, он отклонял неоднократно предложенную ему раввинскую должность и вел скромную жизнь копыльского обывателя — домохозяина средней руки. В молодости занимался он торговлею, причем большую часть дня посвящал Торе, и пользовался глубоким уважением общины. Когда, по кончине р. Бера, он, уступив просьбе копыльцев, принял на себя раввинские обязанности, он не переменил своего образа жизни; держался скромно, не афишировал своей набожности. Он был приветлив ко всем, никогда не отзывался дурно о людях, ища в каждом хороших сторон. Он и в делах веры был толерантнее своей паствы, чему примером может служить нижеследующий эпизод.
Старший зять р. Зискинда, р. Элия Гольдберг (впоследствии раввин паричский и бобруйский), отличавшийся своим благочестием и познаниями, прожил несколько лет порушем в Вильне, где входил в сношения с учениками Виленского Гаона[54]. Он вернулся оттуда с большим запасом знания и рукоположенный в раввины, но копыльскве поруши заметили в нем некоторую перемену: во-первых, он уделял много времени мусеру (этике) и, во-вторых, привез из Вильны географический атлас на немецком языке, в который любил заглядывать. Все это, конечно, казалось странным, но правоверие р. Элии было выше всяких подозрений. Однако ж вскоре с ним вышел скандал. И когда? В Иом-Кипур, в день Страшного Суда, который копыльцы, одетые в саваны, проводили в посте и молитве, прося у всевышнего Судии пощады и прощения в их тяжких грехах; в этот день, именно во время заключительной молитвы, когда на небе Судия уже спешит закончить дела, подписать приговоры, «кому жить, кому умереть, кому погибнуть в воде, а кому — в огне, кому обеднеть, и кому разбогатеть», в это время р. Элия вышел из клауза, вышел и не возвращался. Бахуры и поруши встревожились и стали искать его. Долго искали и наконец нашли его в геклеше (приюте для неизлечимых больных и калек), — там стоял р. Элиньке, рубил дрова и клал их в печь, в которой он варил суп для больных. Легко себе представить изумление и ярость молодых буршей. Они, обозвав его еретиком, поспешили в клауз и рассказали об этом ужасном деле обывателям, а те, возмущенные до глубины души, передали это известие р. Зискинду. Последний, выслушав жалобщиков, сказал: «Да, стыдно, что этот молодой человек лучше знал, как провести этот святой день, чем мы, старики!»
Авторитет р. Зискинда подействовал успокоительно; но этот казус еще долго служил предметом разговоров и споров.
<p>III. Моя няня Ройза</p>Женщина средних лет, брошенная мужем, который находился в безвестной отлучке, Ройза поступила к нам на службу в качестве Mädchen fiir ailes[55]. Она стряпала, стирала, пекла хлеб, всех обшивала и, ввиду отсутствия в доме хозяйки, во всем заступала ее место; при всем этом на ней лежала и обязанность смотреть за мною. Но эту последнюю обязанность она считала приятнейшим долгом: одинокая, бездетная, она изливала на меня всю врожденную ей материнскую любовь. Что бы она ни делала, она не спускала с меня глаз, а в свободное от занятий время нежила, носила меня на руках. Открывая утром глаза, я неизменно замечал ее у моей кроватки. Она тут же брала меня на руки, умывала и читала со мною молитву; с молитвою же она укладывала меня спать. Я со временем сделался ее кумиром, утехою, целью ее жизни и платил ей взаимностью. Особенно любил я ее за ее песни и сказки. Она была ходячим сборником народных песен и сказок, и, Боже мой, как чудно она их пела и рассказывала! Чувствовалось, что эти произведения народного творчества не только усвоены ею, а составляют лучшую часть ее существа; ими она выражала собственные чаяния, выплакивала личное горе. Выбирала она обыкновенно для своих песен сумерки, когда окружающая атмосфера более всего гармонировала с их содержанием; этому же содержанию соответствовали печальные мотивы и заунывный тон ее, мотивы и тон, преобладающие и в синагогальном пении. Песен радости, счастья, любви не было в репертуаре Ройзы, не было и героических песен. Основной фон еврейской народной поэзии в диаспоре составляют скорбь, горе, смягченные надеждою и услажденные верою и чувством национальной гордости[56].
В сказках, большею частью о королевиче и королевне, о раввине и раввинше, также преобладает грустный тон. Герои и героини — совершенства красоты и добра, но страдают, терпят всякую кривду и гонения, однако в конце концов спасаются и во сто крат вознаграждаются за перенесенные обиды; добродетель часто подвергается тяжелым испытаниям, но, мужественно и стойко выдержав их, в конце концов одерживает победу над злом, ибо «у Бога нет неправды».
