Сухая статистика часто противоречит распространенным (нередко создаваемым постфактум) мифам и легендам. Одной из таких легенд является «Одесса-мама» как столица криминального мира. Между тем в 1913 году на 100 тысяч одесситов приходилось 224 осужденных, в то время как в Баку – 353, Казани – 384, Нижнем Новгороде – 400. Не зафиксировано было в Одессе до 1917 года ни еврейской, ни какой-либо другой организованной преступности. Да и сам знаменитый Мишка Япончик (Моисей Винницкий) предреволюционное десятилетие провел на каторге за участие в анархистских экспроприациях. Бабелевский Беня Крик имеет к своему предполагаемому прототипу гораздо меньшее отношение, чем его же Савицкий из «Конармии» – к реальному начдиву Семену Тимошенко.
Разрыв между «передовым отрядом» российского еврейства, все более интегрировавшимся в русское общество, и основной массой их местечковых единоверцев все более увеличивался. Постепенно они даже начинали говорить «на разных языках» в прямом смысле этого слова.
В 1897 году 5 054 300 (96,90%) российских евреев назвали жаргон (как на официальном языке именовали идиш) родным языком. Далее шли русский язык – 67 063 (1,28%), польский – 47 060 (0,90%) и немецкий – 22 782 (0,44%). При этом по-русски умели читать «несколько менее половины (45%) взрослых евреев мужского пола» и четверть женского. По знанию «русской грамоты» евреи занимали одно из первых мест среди народов России; они отставали от немцев, но опережали русских. В Черте оседлости подавляющее большинство евреев могли объясняться по-украински или по-белорусски.
Среди тех 3% евреев, которые уже не могли назвать идиш родным языком, был восемнадцатилетний Лев Бронштейн (ставший впоследствии известным под псевдонимом Троцкий). Он говорил с детства на смеси русского и украинского; племяннику его матери пришлось учить юного Леву чисто и без акцента (украинского!) говорить по-русски.
Быстрыми темпами шли процессы аккультурации и ассимиляции петербургских евреев. В 1855 году в Петербурге насчитывалось менее 500 евреев, в 1910-м – почти 35 тысяч; если в 1869 году идиш назвали родным языком 97% евреев – обитателей Петербурга, то в 1890 году русский язык считали родным 28% петербургских евреев, в 1900 году – 36%, в 1910-м – 42%, в то время как доля идиша снизилась до 42%. Дети еврейской элиты ходили в русские гимназии, учились в русских университетах, постепенно они становились людьми русской культуры. Не для всех это означало разрыв с еврейством.
Алексей Гольденвейзер, сын известного киевского адвоката Александра Гольденвейзера, учился в киевской Первой гимназии вместе с будущим профессором богословия Владимиром Ильиным, сыном философа и публициста князя Евгения Трубецкого Сергеем и будущим министром иностранных дел петлюровского правительства Александром Шульгиным. Любопытно, что в гимназическом кружке элитной киевской гимназии в 1905–1906 годах только молодой князь Трубецкой и Гольденвейзер были противниками социализма. Впоследствии, став, как и его отец, адвокатом, Гольденвейзер-младший принимал активное участие в «еврейской политике» в Киеве; он, конечно, понимал язык еврейской улицы, но, по его собственному признанию, идиш был для него «малознакомым» языком.
За двадцать лет, прошедших между переписью 1897 года и революцией, при тогдашнем динамизме российской жизни должны были произойти существенные изменения в степени аккультурации еврейства. Мы можем судить об этом по косвенным данным. По переписи 1926 года, проведенной уже в СССР, 70,4% евреев назвали идиш родным языком, однако только 42,5% грамотных евреев, проживавших на Украине, умели читать на идише, и соответственно – 56,4% евреев, проживавших в Белоруссии. Для половины грамотных евреев в основных местах их расселения литературным языком, языком чтения, стал русский. Несомненно, что за пределами бывшей Черты оседлости уровень аккультурации должен был быть еще выше. Очевидно также, что эти изменения не могли произойти только за неполные десять лет советской власти.
Евреи играли заметную роль в начале ХX века в русской литературе и критике, но особенно в журналистике и издательском деле. Видную роль евреи играли в русской адвокатуре. В 1888 году по Петербургскому судебному округу они составляли 21% всех присяжных поверенных и 39% помощников присяжных поверенных. Среди «звезд» русской адвокатуры были Александр Пассовер, Генрих Слиозберг, Максим Винавер, Оскар Грузенберг (Петербург), Александр Гольденвейзер (Киев) и другие. Однако с конца 1880-х годов правительство, в полном согласии и в известной степени по инициативе немалой части христианских коллег по адвокатскому цеху, начало принимать меры по ограничению доступа евреев в адвокатуру.
