Черту оседлости III Дума, избранная по столыпинскому закону от 3 июня 1907 года, разумеется, не отменила. Отменилась она ходом вещей уже во время Первой мировой войны.
Что же касается антисемитов – думских и внедумских, – то Маклаков взял своеобразный реванш два года спустя, когда ему довелось продемонстрировать качества адвоката уже не в переносном, а в прямом смысле – во время процесса Бейлиса.
Напомню, что приказчика кирпичного завода Зайцева в Киеве Менделя Бейлиса обвинили в убийстве христианского мальчика Андрея Ющинского с ритуальными целями. Защищали его звезды русской адвокатуры Оскар Грузенберг, Александр Зарудный, Николай Карабчевский и Василий Маклаков. По общему мнению, решающую роль в оправдании Бейлиса сыграла речь Маклакова.
В центре внимания российской и мировой (а процесс вызвал всемирный интерес) общественности была проблема ритуального убийства, в котором обвинялся Мендель Бейлис, а по сути – все еврейство. Дебаты экспертов в основном были посвящены проблеме употребления евреями крови в ритуальных целях и тому подобным сюжетам.
Речь коллеги Маклакова Оскара Грузенберга была направлена прежде всего на защиту еврейства и адресована «городу и миру». Прямо противоположной тактики придерживался Маклаков. «Нам говорят, господа присяжные заседатели, – обратился он к «темным», как принято было считать, присяжным, – что на этот процесс глядит весь мир, а мне хотелось бы забыть про это, хотелось бы, чтобы никто на это не глядел, и говорить только с вами, господа присяжные заседатели!» Маклаков умело свел дело с высот историко-философских дискуссий на почву конкретного уголовного дела. Кроме подробного юридического анализа, продемонстрировавшего шаткость улик, представленных обвинением, он нашел убедительные, психологически точные слова, адресованные данному составу присяжных.
Маклаков призвал присяжных забыть о еврейском вопросе, обо всем, что было сказано обвинением «о еврейской нетерпимости, о грехах еврейских газет, о грехах их заступников», во имя правосудия. Еврейский вопрос оставался для него по-прежнему русским вопросом. Кроме судьбы Бейлиса – и в гораздо большей степени – Маклакова волновала репутация русского правосудия. Об этом он вполне откровенно говорил в заключительной части своей речи на суде: он предостерегал присяжных от того, чтобы они прислушивались к тем обвинениям в отношении еврейства, которые щедро расточал прокурор: в этом случае
