«Воспитательную» роль дела Бейлиса поняли и власти. Для Маклакова, как уже говорилось выше, это обернулось приговором к трехмесячному заключению, поводом к которому послужили публикации статей, разъясняющие «смысл» происшедшего. Сорок лет спустя он вновь подчеркнул, что было для него главным в деле Бейлиса:
Через сорок лет после процесса речь Маклакова казалась «ниже предмета». Действительно, в отрыве от атмосферы процесса, хорошо чувствующейся не только по воспоминаниям очевидцев и участников, но и по самой стенограмме, речь Грузенберга, считавшего себя центральной фигурой защиты, кажется более отвечающей не только российскому, но фактически мировому масштабу дела. «Шумиха», поднятая европейской печатью, была отнюдь не беспочвенной. Однако совершенно очевидно, что речь Маклакова более адекватна месту и времени происходящего. Эта речь, если угодно, более человечна. Он защищает именно «немощного и примитивного» Менделя и тем самым делает для защиты еврейства (и русского суда!) больше, чем любые вдохновенные и возвышенные ораторы. Перечитайте сейчас свежими глазами речи защитников. Речь Маклакова остается единственной лишенной художественных излишеств и в то же время безусловно убедительной своей точностью, простотой и – там, где нужно, – выверенным психологизмом.
Значение речи Маклакова для российского еврейства определяется одним, но решающим моментом: достаточно представить, что Бейлис не был бы оправдан – чего бы стоили все блистательные рассуждения Грузенберга? Но дело закончилось так, как оно закончилось; решающую роль в этом, по-видимому, сыграло умение московского адвоката найти ключ к разуму и душам присяжных; заслуживает ли он упрека за то, что «вынес за скобки» взволновавший весь мир вопрос о ритуале?
Отношение Маклакова к еврейскому вопросу было, если можно так выразиться, классически-либеральным. Разумеется, он был сторонником еврейского равноправия. Однако это не был для него первоочередной вопрос. Если верить дневниковой записи Ариадны Тырковой, Маклаков даже заявлял в кругу единомышленников еще до начала мировой войны: «Я – отличный кадет. Я принимаю всю программу за исключением принудительного отчуждения земли, всеобщего избирательного права и равноправия евреев». Конечно, Маклаков иронизировал. Менее всего он мог считаться «отличным кадетом». В партии он занимал крайне правую позицию и всегда, по словам ее лидера Павла Милюкова, «был при особом мнении».
Он действительно был противником принудительного отчуждения частновладельческих земель и всеобщего избирательного права, полагая, что народ к нему еще не готов. Слова же о неприятии равноправия евреев следует понимать в том смысле, что Маклаков не считал необходимым ставить этот вопрос раньше других, более, по его мнению, насущных. Поэтому он воспротивился постановке вопроса о равноправии евреев в IV Думе, аргументируя это тем, что прежде надо ликвидировать неполноправие крестьянства.
