Эврика полностью

«Мирон Григорьевич тер ладонью шаровары, счищая пыль». (Обычно пыль сдувают или сбивают, а счищают – грязь. – Н.П.)

«…вал, заросший лебедой и желтопенной ромашкой». (?? – Н.П.)

«Фронт еще не улегся многоверстной неподатливой гадюкой». (Здесь всё неверно: и фронт- обзываемый «гадюкой», тем более, «многоверстной», да еще и – «неподатливой». – Н.П.)

«Пристав на ходу давил пальцами угнездившийся между бровей прыщ». (Экий ловкач: «на ходу» – «давил прыщ». Ну и ну! – Н.П.)

Григорий, прожив после свадьбы с молодой женой всего ничего, вдруг однажды говорит ей: «Чужая ты какая-то… Ты – как этот месяц: не холодишь и не греешь. Не люблю я тебя, Наташка, ты не гневайся… И жалко тебя – кубыть, за эти деньки и сроднились, а нету на сердце ничего… Пусто. Вот как зараз в степе…» (Чтобы сказать такое очень красивой женщине, в которую, будучи женихом, Григорий все же был хоть и немного, но влюблен, надо быть не просто бесчувственным чурбаном. Надо быть – мелким засранцем. Однако не личит такое казаку Григорию Мелихову. Не личит! – Н.П.)

Это было уже третье по счету прочтение «Тихого Дона». Первый раз я читал роман, когда мне было лет 14. Мало что понял. Второй раз – в зрелом возрасте, и тоже – без особого внимания. На этот раз я перечитывал первых два тома почти взахлеб, восторгаясь потрясающим казацким говором, кручёными словечками и многоцветьем красок, которые в гениально организованном контексте не казались инородными. Столько диалектизмов я не встречал, пожалуй, ни в одном большом произведении, но все они воспринимались органично, каждое лыко было в строку. Некоторые сцены выписаны так наглядно, что, читая, плачешь. Таковы картины повседневной жестокости и казни Подтелкова и его товарищей, последних, наполненных безмерной любовью, предсмертных часов жизни Аксиньи, тихой кончины неугомонного Пантелея Прокопьевича, на мертвом лице которого шевелился серый слой вшей.

Постепенно к концу повествования колоритность казацкого языка почему-то снижается, и в 4‑й книге уже употребляются слова «говорить» вместо «гутарить».

Есть, однако, несколько вещей, которые вызывает либо недоумение, либо даже неприятие. Так Мишка Кошевой убивает Петра Мелехова фактически ни за что: даже не столько потому, что тот противник (Пётр повстанец, а Кошевой – красноармеец), сколько по неизвестно откуда взявшейся злобе душевной. Та же непонятная злоба охватывает его, Мишку, при виде совсем престарелого и в общем безобидного деда Гришаки, которого он легко убивает за непослушание. Так же садистски убивает Митька Коршунов беспомощную старуху-мать Кошевого – в отместку. Генезис этой злобы необъясним и непонятен. Думается, что здесь великий писатель что-то напутал и показал в образах Мишки и Митьки не столько классовых врагов, сколько патологических убийц. Шолохов не пытается ни психологически, ни логически дать нам объяснение страшных деяний этих двух, поначалу ничем не примечательных персонажей – Кошевого и Коршунова.