«И когда ныне я слушаю удивленные речи: откуда, мол, и как появилось варварское отношение к земле, равнодушие к ней? – могу точно указать дату: в родном селе Овсянке это началось в тридцатых годах, в те бурные дни».
«Теперь-то я знаю: самые счастливые игры – недоигранные, самая чистая любовь – недолюбленная, самые лучшие песни – недопетые».
В доме деда Павла жили по присловью: ни к чему в доме соха, была бы балалайка!
«А я шел в ночь, в стужу, в метель, чтоб облегчить горе родному человеку. И не знал, как это сделать, но все равно шел. Приходят же посетители в больницу и помогают больному выздороветь, хотя ничего ему не делают, не дают никаких лекарств, никакого снадобья. Они просто приходят, разговаривают и уходят».
«И в сердце моем, да и в моем ли только, подумал я в ту минуту, глубокой отметиной врубится вера: за чертой победной весны осталось великое зло, и ждут нас встречи с людьми только добрыми, с делами только славными. Да простится мне и всем моим побратимам эта святая наивность – мы так много истребили зла, что имели право верить: на земле его больше не осталось».
В.П. Астафьев очень неровный писатель. Когда он пишет о родном селе Овсянка и о своих родных, он велик, гениален. В русской литературе, мне кажется, мало кто писал о сибиряках столь проникновенно, чувствительно, с такой родственностью и распахнутостью души, которая может исходить только из врожденной генной глубины. Однако в некоторых других произведениях, в которых автор с трудом склеивает сюжетные линии, он менее интересен. А когда Виктор Петрович, прошедший всю войну рядовым солдатом, начинает упрекать наших фрогнтовиков-генералов и маршалов в неумении воевать и ругательски ругает их за стратегические и тактические ошибки, то это выглядит не очень убедительно.
Таково мое мнение, но с ним, вероятно, многие не согласятся.
<p>Почему сегодня перестали читать Андрея Платонова?</p>