Эврика полностью

То же непонятное происходит и с главным героем Григорием Мелеховым. Ну, ладно, он колебался и воевал за Тихий Дон и родной курень в повстанческой дивизии против красных, а потом, искупая вину, в Конармии Буденного рубал шашкой белополяков. Опять же, вроде бы за родную землю. Но вот после всех мытарств, по якобы злой воле советской власти, которая не может простить ему его белогвардейского прошлого (к сожалению, в трагической действительности так оно и было) Григорий после скитаний случайно попадает в бандитский отряд Фомина. И – что же? Боясь и стыдясь своей трусости, казнясь при этом совестью, он длительное время всё же ведет разгульный бандитский образ жизни: беспробудно пьёт, жрёт, потребляя награбленные продукты. И, главное, снова убивает. Кого? Убивает красноармейцев, комиссаров, командиров. И становится ПРЕСТУПНИКОМ, которому нет и не может быть прощения. Вероятно, подлинный человек, который послужил Шолохову прообразом Григория Мелехова, так в своей жизни и поступал, но такой натурализм неуместен в романе: образ бандита, хоть и бандита поневоле, Григория не соответствует образу Григория, сильного физически и нравственно человека, который даже в труднейших обстоятельствах продолжал оставаться честным и порядочным человеком, заплутавшим в поисках смысла жизни. Так было до банды Фомина. Но после того как бандит Мелехов снова обагряет свои руки кровью тех, кого сотник Мелехов еще недавно сам вел в бой, пройдена точка невозврата, и Григорий Мелехов не может более именоваться порядочным человеком. И как ни затушевывает Шолохов последние дни Григория его осознанием своей вины, его более достойным по сравнению с другими бандитами поведением, его спасительным пребыванием в лагере дезертиров, затем трогательной финальной встречей с родным существом, сыном Мишаткой, как ни жаль нам главного героя, поразмыслив, мы начинам понимать, что произошла какая-то непонятная подмена: был сильный, волевой казак высокой пробы, но после всех мытарств он стал бандитом, преступником, а потом и опустившимся бичом. Произошла полная деградация. Герой перестал быть героем.

Та великая цель, ради которой писался роман, – сохранение высокого человеческого духа в страшных, нечеловеческих условиях – на самом деле не выдержана до конца и подменяется попыткой вызвать сочувствие читателя к несчастному герою, который, под конец, и сам осознал мерзость своих деяний. Но мы уже не любим Григория Мелехова, а просто сочувствуем его беде и плачем вместе с ним. Жалко Григория. А что – дальше? Безусловно, расстрел или длительный тюремный срок. Но это уже – за рамками романа.

Автору зачем-то понадобилось влюблять чистую душой, безгрешную Дуняшку, сестру Григория, в душегуба Мишку, убившего её любимого брата. Шолохов пытается уверить нас в их чистой взаимной любви? Что, дескать, так тоже бывает? Бывает. Но это так же противоестественно, как насилие. Разве в кровосмешении ангела и демона может быть какая-то радость? Какая? Даже опытные извращенцы-садомозохисты не смогут разгадать этот ребус.

Не показал писатель и массовые жестокости, связанные с так называемым «расказачиванием». Возможно, побоялся. Было, кого бояться. Известно, что по указанию Свердлова в 1919 годe были уничтожены тысячи казаков. Исполнителей, убийц типа Михаила Кошевого, всегда хватало. «Расказачивание» нужно было не советской власти, а тем, кто дергал за невидимые ниточки и направлял малограмотных убийц в кожаных куртках с красными звездами на фуражках. Кто были они, эти всероссийски известные (вроде Свердлова, Троцкого) и невидимые манипуляторы, пока не совсем ясно. Но рано или поздно честная история доберется и до них.

Утомительно много страниц посвящено перечислению, как в мемуарах: где, какие части (их номера), куда наступали и отступали. Такие страницы я просто пропускал. Не читая.

Многие диалоги чересчур затянуты. Почему-то писатель не всегда чувствует меру. Некоторые диалоги в книгах 3 и 4, особенно, на идеологические темы выписаны плоховато, местами фальшиво.

При всём отмеченном роман остается величайшим произведением русской советской литературы. Такой всеохватывающей, трепетной, солнечной и горькой любви к родному краю, его живому чернозему, пахнущим кизяковым дымком хуторам, к быстроногим донским скакунам, медноголовым бычкам, блеющим сопливым овечкам и прочей околочеловеческой живности, такого понимания грешной и ненасытной жажды любви, какая случилась между Григорием и Аксиньей, и невозможности жить без этой любви – не найти ни в каких солженицынских «Кругах». Корявые с виду речи персонажей задевают тебя, проникают в солнечное сплетение, завораживают и – сам того не замечая – ты смеёшься и плачешь вместе с близкими тебе казачками. И тяжко горюешь от того, что происходило на земле Тихого Дона.