Добранский закрыл тетрадь и спрятал ее под гимнастеркой.
– Ну как?
Пех напустил на себя подчеркнуто равнодушный вид. Он налил в ведро кипятку и теперь с наслаждением окунал ноги в горячую воду. Зажмурился и склонил голову набок… Он наслаждался.
– У меня есть кое‐какие сомнения, – вдруг сказал Черв. – Я думаю…
Он запнулся и сильно покраснел.
– Говори прямо, Черв.
– Я думаю, ты ошибаешься. Ты все идеализируешь… Лично у меня буржуа не вызывают никакого доверия… парижские они или какие еще. Я готов поспорить, что месье Оноре служит режиму Виши, и серьезно опасаюсь, что твой месье Брюньон спокойно продает немцам сыр по сходной цене. Что же касается месье Леви…
– Ну?
– Он просто осел. В наше время евреи не кончают с собой. Они убивают или погибают. Если, конечно, эти евреи – не чертовы мелкие буржуа…
Послышалось одобрительное кудахтанье: то был Пех. Он библейским жестом вытер ноги, показал их присутствующим и сказал, ткнув в Добранского огромным пальцем ноги:
– Вот видите… Не я виноват в смерти этого праведника!
Когда поздно ночью Янек вернулся в землянку, Зося уже спала. Она не слышала, как он вошел. Янек на минуту прислушался к ее размеренному спокойному дыханию. Разделся, залез под одеяло и положил голову ей на грудь. Но она не проснулась. Он слышал, как тихо бьется ее сердце… Так он и уснул, под безмятежный шепот ее сердца. Утром он сказал ей:
– Знаешь, Добранский пишет книгу.
– Он тебе ее показывал?
– Да.
– О чем она?
Янек замялся. Потом печально прижал девочку к себе:
– О том, что мы не одни, – ответил он.
Однажды утром, под самым носом у охранявших их
Отныне во взглядах мужчин, женщин и детей, смотревших на оккупантов, засветился огонек немного насмешливой радости, и тем, кто в Берлине отвечал за ведение психологической войны, стало ясно: пора покончить с человеком, имя которого породило в уже завоеванной стране настоящий миф непобедимости.
По приказу самого Кальтенбруннера был предпринят чрезвычайно искусный маневр: немецкие газеты объявили о том, что главнокомандующий польской армией “зеленых” генерал Надежда, настоящая фамилия которого Малевский, арестован вместе со своими заместителями. Всем агентствам новостей были разосланы его фотографии – гордый красивый мужчина исполинского роста, закованный в наручники; нейтральные государства получили сообщение о том, что польское сопротивление лишилось вождя. Однако партизаны смотрели на эту фотографию и со смехом пожимали плечами: они‐то знали, что это газетная утка, убогая попытка заставить их отчаяться. Человек, сфотографированный немцами, был подставным лицом: он не мог быть Партизаном Надеждой, потому что их герой неуловим и непобедим, его защищает весь народ, и в мире нет такой материальной силы, которая помешает ему восторжествовать над врагом.
В лесу под Вилейкой Янек, подобно всем партизанам, подобно всей Польше в то время, непрестанно задавался вопросом, кто же в действительности командует армией “зеленых”. Когда по лесу разносилась весть о его очередном подвиге, когда двое студентов приходили с радиопередатчиком, всегда заканчивая свои сообщения словами “Завтра будет петь Надежда”, которые Янек теперь узнавал даже азбукой Морзе, мальчика охватывало такое нестерпимое любопытство, что он терял сон и изводил Черва вопросами.
– Я уверен, что ты знаешь, кто он.
Черв серьезно смотрел на Янека и мигал глазом. От него невозможно было ничего добиться. И все труднее и труднее становилось отделить действительные подвиги героя от тех, что ему приписывала народная фантазия. Когда пошли слухи, что Партизан Надежда сражается под Сталинградом, Янек с удвоенной силой пытался выудить у Черва хотя бы крохи информации, но последний, казалось, издевался над ним – молчал, а его невероятно серьезный правый глаз мигал все быстрее и быстрее, отчего взгляд его казался еще насмешливее. В конце концов он сказал Янеку:
– Да, я знаю его.
Янек сильно испугался. Внезапно ему расхотелось знать об этом. Возможно, Партизан Надежда вовсе не его отец, на что он втайне все еще надеялся, а это означало бы, что его отец мертв. Но отступать было поздно.
– Ты видел его?
– Разумеется, видел. Но главное – я его слышал.
– Так кто же он?
Черв сурово и пристально посмотрел на него:
– Поклянись, что никому не скажешь.
– Клянусь, – сказал Янек.