Европейское воспитание полностью

– Пане Тадку, – рискнул вмешаться Валентий, – так ведь можно…

– Послушай, сынок, – перебил его Хмура, – я пришел сюда не для того, чтобы оправдываться. Но я все‐таки скажу: польский крестьянин не на твоей, а на моей стороне. Что вы для него сделали? Ничего. Ваши геройства стоят ему расстрелов, отобранных урожаев, стертых с лица земли деревень. И если ему удается сохранить немного зерна или картошки, это благодаря мне, а не вам. Потому что я не взрываю мостов: я просто слежу за тем, чтобы мои крестьяне не умирали с голоду. Я встал между ними и немцами, я забочусь о том, чтобы им было что есть и чтобы их не угоняли на запад, как паршивый скот. У поляков не будет своего государства? Ну и что из того? Это лучше, чем государство, населенное мертвецами, каждый гражданин которого кажется выжившим чудом. Безнадежная борьба – это очень красиво, но задача нации в том, чтобы выжить, а не красиво умереть… – Он топнул ногой. – Если бы мне показали десять польских ребятишек и, чтобы их спасти, мне нужно было бы облизать сапоги десяти немецким солдатам, я сказал бы: “К вашим услугам, господа!”

– Это все равно что подружиться с туберкулезом, – сказал Тадек. – Ты словно говоришь мне: “Не борись с туберкулезом, Тадек! Будь хитрее! Договорись с ним! Попытайся завоевать его дружбу! Тебе нужны мои легкие, дорогой? Так возьми же их, они твои, дружище! Заходи, устраивайся поудобнее, чувствуй себя как дома”. Не сомневаюсь, что после этого я смогу спать спокойно: туберкулез будет так любезен, что пощадит меня.

– Rany boskie! – перепугался Валентий. – Экие речи…

Хмура повернулся к Добранскому.

– Вы погубили моего сына, – сказал он. – Вы прячетесь в лесу и ждете у моря погоды: вы никогда не смотрели немцу в лицо. Вам проще разыгрывать из себя Робин Гудов. Но мой сын болен туберкулезом. Здесь он расстанется со своей жизнью, расстанется глупо и напрасно. Ему нужны горы и солнце. Вы упрекаете немцев в том, что они берут заложников, а сами взяли в заложники моего сына. Вы словно бы говорите: “Откажитесь помогать немцам, и мы вернем вам сына”. Я хочу его спасти. Я хочу спасти своего сына. Но, наверное, уже слишком поздно…

– Барин! – испуганно закричал Валентий. – Что вы такое говорите… Тьфу, Тьфу, тьфу! – сплюнул он. – Siła nieczysta![35]

Хмура на мгновение задержал взгляд на сыне.

– Вернись, – сказал он.

– Сколько ты заработал на поставках зерна немецкой армии?

– Пане Тадек! – вздохнул Валентий.

– Если бы я не продал его немцам, они бы его отобрали, и мои крестьяне не получили бы ни гроша…

– Ты мог бы сжечь урожай!

– Тогда, – холодно сказал Хмура, – моих крестьян расстреляли бы, а их деревню сожгли… Да здравствует бунт, господин сын! – Он немного понизил голос: – Я больше не хочу, чтобы мои деревни стирали с лица земли, я не хочу новых бед. Ну а ты поступай как знаешь. – Он продолжил с горечью: – Каков отец, таков и сын… Nie daleko pada jabłko ed jabłoni [36]. Если у тебя хватает мужества погибнуть во имя своих идей, я готов потерять сына во имя своих.

– Барин! – закричал Валентий. – А сердце, сердце‐то что вам велит?

– Поступай, как считаешь нужным, Тадек. Но помни, что в наше время во всех странах Европы зрелые люди думают так же, как я, а их сыновья бросаются под пули, чтобы иметь удовольствие написать на стенах уборной: “Да здравствует свобода!” В каждой стране старики защищают свою нацию. Они умнее. Самое главное – это не флаг, не граница и не правительство, а плоть и кровь, пот и материнская грудь. Запомни, мертвецы не поют “Jeszcze Polska nie zginięła!”[37]. Я ухожу. Ты пойдешь со мной? Завтра я отправлю тебя в Швейцарию.

– Янек, проводи его!

Хмура повернулся к нему спиной и зашагал быстро, не оборачиваясь. Старик Валентий семенил следом, поминутно останавливаясь, оглядываясь на Тадека и в отчаянии разводя руками.

– Барин, вы не можете его там оставить… Езус, мальчик болен. Просто сердце кровью обливается!

Хмура остановился.

– Довольно! – приказал он. – Ничего не поделаешь. Ты думаешь, что я изверг, что я ничего не чувствую? Что я могу тебе сказать? Ничего не поделаешь. Он узнал все, что хотел. Он упрям. Моя порода. Он будет идти до конца. И потом, я уже говорил тебе, лучше иметь мертвого сына, но своего, чем целый выводок живых ублюдков…

Внезапно терпение старого слуги лопнуло.

– Убийца! – вдруг закричал он тоненьким голоском. – И тебе не стыдно? Будь жив твой отец, он бы плюнул тебе в лицо. Наверное, мать родила тебя от пьяного конюха!

– Можешь остаться с ним, – процедил Хмура сквозь зубы.

– Žeby ci się krew załała! Чтоб ты кровью залился! Ты думаешь, я бы не остался, если бы был моложе лет на пятьдесят? Давно уж я не плевал тебе под ноги… Так говорить со мной! Давно я тебя не колотил, paskudo[38].

Они еще долго слышали его удаляющийся в ночи голос, выкрикивавший проклятия.