– Ну хорошо, я скажу тебе. Это соловей. Наш старый польский соловей, испокон веку поющий в лесу. У него очень красивый голос. Его так приятно слушать. Понимаешь, пока поет этот соловей, с нами ничего не случится. В его голосе – вся Польша.
Янек посмотрел на него с негодованием, но лицо Черва оставалось серьезным, и он так дружелюбно мигал глазом, что на него нельзя было рассердиться. К тому же подлинная личность Партизана Надежды была военной тайной огромной важности, и он не имел права ее разглашать.
Однажды утром к Янеку пришел Добранский и долго с ним говорил.
– Больше всего я хочу, чтобы он пришел сюда, в лес. Чтобы он увидел его, поговорил с ним…
– Это ни к чему не приведет…
– Наверное. Но мы должны попытаться.
– Ладно. Я сейчас схожу к нему.
Янек добрался до Вильно в полдень. Особняк Хмуры стоял рядом с Большим театром. Колонны театра были обклеены немецкими афишами: для оккупационных войск давали “Лоэнгрина”. Янек прошел через кипарисовый сад, вытер ноги, позвонил. Дверь открыл старый слуга. Строго посмотрел на гостя, одетого в лохмотья.
– Пошел вон! Мы не подаем нищим.
– Я пришел к пану Хмуре по поручению его сына.
Лицо старика посветлело.
– Входи, малыш, входи.
Он запер дверь, повесил цепочку и просеменил к Янеку.
– Как здоровье пана Тадеуша?
– Он очень болен.
– Езус Мария, Езус Мария…
Он вытер слезы. Его голова с длинными седыми волосами затряслась.
– Он родился и вырос у меня на глазах… Я вырастил их обоих, отца и сына… Езус!
Старик немного распрямил сгорбленную спину.
– Нельзя ли мне прийти к нему?
– Посмотрим.
– Спроси его, малыш, скажи ему, что я, старый Валентий, хочу прийти к нему…
– Я скажу ему.
– Спасибо, большое спасибо, малыш. Ты хороший мальчик. Я сразу это увидел. Как только открыл дверь, тут же подумал: “Вот ангелочек с золотым сердцем…” Да, да… Хочешь пойти на кухню чего‐нибудь поесть?
– Нет. Я хочу поговорить с паном Хмурой.
– Хорошо, хорошо, как скажешь, малыш… Не сердись, я уже иду, уже иду…
Он ушел, горбясь и приволакивая ногу. Янек огляделся. Богатое жилище. Мебель резная и золоченая – так же как и рамы картин, ручки дверей и окон; с потолка свисает великолепная люстра. Ковры толстые и мягкие, с радующими глаз рисунками. Янек подумал о норе в холодной земле и о студенте, дрожащем на груде тряпья… Дверь шумно открылась, и в переднюю вошел пан Хмура. Это был дородный мужчина с багровым холерическим лицом.
– Тебя прислал мой сын? Странно… Говори!
– Не кричите, пожалуйста, – сказал Янек. – Лично мне вы не нужны…
– А ты мне, выходит, нужен? Ну ладно, говори! Ты хочешь денег? Эта банда требует выкуп?
– Барин, – взмолился Валентий, – барин, следите за выражениями!
Хмура закусил губу.
– Ну, – хрипловато сказал он, – как он? Все такой же упрямый?
– Туберкулез – упрямая болезнь, – сказал Янек.
–
– Он сам этого хотел, – сказал Хмура. – Он сделал все для того, чтобы это произошло. Он мог бы лечиться, как принц. Но не захотел. И ради чего, спрашивается?
– Езус Мария, – пролепетал Валентий. –
– Я хочу увидеть его, – сказал Хмура.
– Я пришел за вами.
Хмура повернулся к Валентию.
– Принеси мне шубу.
– Ишь ты, какой скорый: “Принеси мне шубу”, – проворчал старик. – А может, пану Тадеушу холодно? Может, он голоден?
– Довольно, – сказал Хмура. – Он сам этого захотел. Мы с тобой ничего не можем тут поделать.
– Как сказать, как сказать! – брюзжал старик. – Ваш покойный отец, царство ему небесное, никогда не связывался с пруссаками!
– Принеси мне шубу.
Старик ушел, ворча себе под нос. Валентий вернулся с шубой в руках, сам уже одетый по‐уличному.
– Я поеду с тобой, – пробормотал он. – Знаю я вас обоих. Шагу без меня не ступите.
Когда они добрались до леса, уже стемнело. Янек повел их к пруду у старой мельницы.
– Ждите здесь.
Он оставил их. В землянке студентов он нашел Тадека и Добранского, склонившихся над шахматами. В очаге догорал огонь. Где‐то под грудой грязного тряпья храпел невидимый Пех.
– Пришел отец товарища, – сказал Янек. – Он хочет его видеть. Я оставил его у пруда.
– Мог бы и сюда привести, – сказал Тадек. – Если я сделаю рокировку, то потеряю коня. Но если я не рокируюсь… Нет, конечно, я рокируюсь.
– Твой конь может подождать. К тому же он меня не интересует. Шах королю и ферзю.
–
Он обратил на Янека воспаленный взгляд.
– Товарищ проявил неосторожность. В следующий раз мой отец приведет с собой немцев… Думаю, Адам, нам придется сменить лес!
– Сходи к нему, – сказал Добранский, расставляя шахматы. – В конце концов, это муж твоей матери… Пех! Эй, Пех!
– Чего? Пошел к черту!
– Иди сюда. Займись огнем.
Светила луна. Стояла синяя, ясная ночь. Издалека они увидели две фигуры на берегу пруда. Хмура подошел вплотную к сыну и посмотрел на него. Потом резким движением снял с себя шубу.
– Надень.
– Оставь себе. Вместе со всем остальным. Мне ничего от вас не нужно. У вас руки грязные.