Он умирает, его жалкое беспомощное тело лежит на земле, а лучшие друзья делают вид, что все это – сущие пустяки. Он, конечно, не требует от них, чтобы они рыдали и рвали на себе волосы, но можно было бы хотя бы не напиваться.
– Могли бы, по крайней мере, обнажить головы, – с достоинством подсказывает он им. – Не стесняйся, Пех. Если устал пить стоя, можешь усесться на меня, – добавляет он трагическим тоном.
К его громадному удивлению, Пех тотчас садится к нему на живот, сжимая в руке бутылку. Но Тадек не чувствует его веса. Напротив, у него такое ощущение, будто он наблюдает за всем со стороны, словно это запутавшееся тело больше ему не принадлежит.
“Все обстоит гораздо хуже, чем я думал”, – думает он, впадая в уныние.
– Даже не пытайтесь меня ободрить! – храбрится он. – Я знаю, что со мной!
– А ты думал, у нас еще остались какие‐то иллюзии? – говорит Пех. –
– Я? – стонет Тадек. – Киплинг?
– Да. Если ты видел, как гибнет дело всей твоей жизни… Старина Киплинг! Я дам тебе почитать его стихи о Сталинграде… По его собственному признанию, это лучшее, что он написал. Какой пыл! Какое воодушевление! Попался, Ганга Дин[40]?
Это заявление немедленно вызывает у его товарищей приступ бурной радости. Бутылка быстро обходит несколько кругов.
– Как Яблонский? – спрашивает Тадек.
– Так же, как и мы, – говорит Пех. – Ушел из эскадрильи. – Он осушает стакан. – Мы нынче в свободном полете, – поясняет он.
– А Черв? Я видел, как он врезался в одного фрица над Северным морем… Я был в двухстах метрах сзади и видел, как оба самолета спикировали в воду.
– Угу, – подтверждает Пех. – Черв упал прямо в ледяную воду, но не потонул, а болтался на поверхности, как пробка. “Бр-р…” – стучал он зубами на чистейшем польском. “Бр-р… бр-р…” – вдруг слышит он за соседней волной. Черв поворачивает голову и видит фрица, который плывет рядом с ним и смотрит на него своими идиотскими глазами. Чтобы согреться, они начинают обмениваться оскорблениями: “Т-т-ты утонешь, д-др-дружище! – победно шепчет Черв по‐немецки. – С‐с-спасательный пояс скоро сдуется. Т-т-тебе капут”. – “Бр-р…” – печально отвечает ему фриц. “Т-ты-ты стучишь зубами?” – ликует Черв. “Й-й-я? – хрипит фриц. – М-м-мне так нравится. Эт‐то п-приятно!” – “Оч-чень приятно! – соглашается Черв. – Н-н-ни за что н-н-на свете н-н-не хотел бы оказаться г-г-где‐нибудь в д-др-другом месте!” – “Бр-р…” – дрожат они хором, косясь друг на друга. “И… и… я двадцать раз б-б-бомбил Варшаву!” – радостно хрипит фриц. “К-к-кё…” – спокойно отвечает ему Черв. “К-кого?” – с недоверием переспрашивает немец. “Кё… Кёльн, – договаривает Черв. – Ха-ха-ха!..” – “Бр-р…” – мрачно фыркает фриц. Через час он начинает слабеть. “Н-ну, давай, – шепчет он. – Тони… И дело с концом…” – “Т-т-только после вас”, – выдыхает Черв. “И… и… и не мечтай!” – возражает фриц и начинает захлебываться. Черв выигрывает очко. “Т-ты захлебываешься! – ликует он. – А я, с-смотри… Я… я просто ныряю в с-свое удовольствие”. Он на время исчезает под водой и снова поднимается на поверхность. “А? – хрипит он, еле живой. – Что ты на это с‐с-скажешь?” Фриц с отчаянием смотрит на него, стискивает зубы и ныряет. “Он оказался упрямым ослом, – с восхищением рассказывал мне потом Черв. – Я сосчитал до десяти и признал его побежденным. А потом потерял сознание…” Когда мы подняли его со дна, он был пропитан водой, как губка. Передай мне бутылку.
Тадек блаженно вздохнул. Он счастлив. Он изрядно выпил, и голова у него немного кружится, но он снова нашел своих товарищей, и они, как в былые времена, скоро вместе отправятся в бой.
– Мы им покажем! – кричит он. И вдруг запевает во весь голос: