Что касается Янкеля Цукера, он подверг Монека строжайшему допросу. Как его зовут? Чем занимался его отец? Как девичья фамилия его матери? Чем занимался его дедушка? Не родственник ли он ветеринару Штерну из Свечан? Нет? Он не родственник ветеринару Штерну из Свечан? А не родня ли ему торговец книгами Штерн из Молодечно или скорняк Штерн из Вильно, у которого мастерская на Немецкой, между мастерскими Семы Капелюшника и Якова Зильберквейта? Нет? Он не родственник этих Штернов? Гм… Странно. Очень странно. А каким же Штернам он родственник? Штернам из Ковно? Совсем странно. Он, Янкель, до войны несколько раз бывал в Ковно, но не встречал там никаких Штернов. Однако он знал одного Циферблата, Яшу Циферблата, аптекаря. Не знает ли Монек Яшу Циферблата из Ковно? Нет? Точно нет? Гм… Почему же тогда немцы убили его родителей? Просто так? Гм… Вполне возможно. В наше время многих убивают просто так. Но, может быть, все же была какая‐то причина? Гм… Ну да, поди знай.
– Оставь его в покое, – не выдержал Махорка. Он подошел к Монеку и спросил: – Ты веруешь в Бога?
Монек ничего не ответил и взял скрипку. Он долго играл с закрытыми глазами, а когда закончил, Махорка сказал:
– Ты хороший мальчик.
Но Монек недолго оставался в лесу. Сколько ни обвязывал он руки тряпками, сколько ни тянул их к малейшему костерку и как ни молил о тепле, его пальцы стремительно умирали. Звуки, извлекаемые из скрипки, становились менее чистыми, и аккорд нередко завершался невнятным скрежетом. В такие минуты он плакал, положив скрипку на колени, и его искаженное горем лицо становилось еще уродливее.
– Я теряю пальцы, – всхлипывал он, – я теряю пальцы…
Под Рождество он простудился. Долго лежал в партизанской землянке, свернувшись клубочком, как несчастный дрожащий зверек. Он бредил и бормотал странные слова на идише, которые понимал только Янкель. Тот важно переводил их Янеку:
– Он зовет родителей. – Или: – Он молится.
Однажды ночью, когда партизаны уже давно спали, мальчик пришел в себя. Он пробормотал пару слов, и Янкель встал.
– Он просит, чтобы ему дали скрипку.
Мальчик взял скрипку. Поднял смычок, но ему не хватило сил. Тогда он обнял скрипку и прижал ее к груди, к щеке… Его губы коснулись безмолвных струн. Так он и умер, со скрипкой в руках.
В декабре весь лес облетела весть о том, что в ночь на Рождество состоится собрание всех армий “зеленых”, действующих в районе Вилейки. Махорка с картой в руке переходил от укрытия к укрытию и указывал своим огромным пальцем на место встречи, обозначенное крестиком. Поползли слухи, будто на сборище будет присутствовать Партизан Надежда, который обратится с речью к тем, кто так долго, с таким мужеством и преданностью выполнял его приказы.
Они выползли из своих нор и, словно тени, двинулись через безмолвный, занесенный снегом лес. Мороз щипал лицо, воздух был неподвижен; ветер, дувший накануне с востока, в конце концов выдохся, подобно множеству других захватчиков, увязавших в бескрайних заснеженных просторах; ни единое дуновение не колыхало белые лапы пихт; Янеку казалось, будто звезды упали с небес на землю и в каждой льдинке искрились у него под ногами – достаточно было только наклониться и собрать их.
С севера пришел партизан Олеся, молодой школьный учитель, на счету которого было более двадцати врагов, убитых в рукопашной: он превзошел всех в умении перерезать горло часовому так, чтобы тот и крикнуть не успел; пришел также отец Бурак, бывший священник польского гарнизона на Балтийском море, продолжавший сражаться еще две недели после того, как на линии фронта умолкла последняя польская пушка. Это был плечистый неповоротливый человек с могучими кулаками и суровым пристальным взглядом: он мог бросить гранату на пятьдесят метров и попасть точно в лежащую на земле перевернутую шапку.
С востока прибыл Кублай, лауреат Нобелевской премии по химии, труды которого были известны во всем мире; ему было поручено отравлять воду, которую пили захватчики, пищу, которую те ели, и даже воздух, которым дышали; именно он подбросил в камины штаб-квартиры гестапо в Вильно таблетки с цианидом, от паров которого умерли шеф полиции, палач поляков Ганс Зельда и двенадцать его подчиненных.
С запада пришел бывший чемпион по борьбе Пуцята, которого публика когда‐то недолюбливала за нарушение правил на ринге, соперник знаменитых польских борцов Штеккера и Пинецкого, издавна известный склонностью к запрещенным ударам, предательским приемам и целому набору недозволенных трюков; теперь, на совсем другом ринге, где больше не нужно ломать комедию, он превзошел в этой роли самого себя.
С юга пришел отряд Черва, отныне возглавляемый Крыленко, и отряды Добранского и Михайко. Там было много других командиров партизанских отрядов вместе с бойцами, молодыми и старыми, уже знаменитыми и пока малоизвестными, впервые видевшими друг друга.