— Иного ответа и не ждал, — одобрительно кивнул глава "Радеона". — Это достойное решение, которое, если ты заметил, я с тобой разделил. Но мы не можем, увы, все время провести подле нее, как бы нам этого не хотелось. Мы мужчины, у нас есть другие дела, потому я позвал сюда Вильгельма и отрекомендовал тебе его. Именно ему я хочу препоручить заботу об этой девице до твоего возвращения, и смею тебя заверить, что с ним она будет в полной безопасности. Вильгельм скорее сам умрет, чем позволит хоть кому-то косо на нее взглянуть, порукой тому мое слово. Ты веришь мне, Киф?
— Разумеется, — без запинки ответил я Старику. Во-первых, малейшее промедление могло бы быть не пойми как истолковано, во-вторых — я на самом деле ему верил. Точнее, никому в этом зале не верил так, как ему. А может, и не только в этом зале.
— Ну и хорошо, — Старик снова обратился к Танюше. — Моя прелестная леди, мы ненадолго удалимся, а с вами останется вот этот славный юноша. На этот вечер он ваш паж, можете располагать им так, как вам заблагорассудится. Гоняйте его за шампанским, заставляйте петь вам баллады, и даже, если захотите, можете хорошенько его поколотить. Вдруг что-то придется не по нраву? Вам позволено все.
Вильгельм пригладил светлые волосы, задорно блеснул голубыми глазами, одернул пиджак, безукоризненно сидящий на его стройной фигуре, и склонился перед Танюшей в поклоне.
— Колотить-то зачем? — смутилась та, с интересом глядя на свое неожиданное симпатичное приобретение.
Ну все, моя карта бита. И слава богу, тем более что у меня даже мыслей на этот счет никаких и не было. Я не ангел, но и не пожиратель детей.
— Вот все и устроилось, — потер руки Старик. — У них свои разговоры и дела, а мы с тобой пойдем туда, где не так много шума. О делах надо говорить в тишине. Да-да, Киф, все будут веселиться, а нас ждет серьезный разговор. Если быть более точным, то мне бы хотелось услышать твое мнение по кое-каким вопросам.
— Мое? — я снова опешил. — Да от меня-то чего путного ждать можно? Я журналист, а не коммерсант и не гейм-дизайнер.
— Взгляд со стороны, — пояснил Старик. — Твое положение в "Радеоне" сейчас уникально. Ты одновременно и в системе, и вне ее, а потому можешь здраво судить, без оглядки на возможные последствия.
Он поманил меня пальцем и двинулся в сторону оркестра, который в данный момент вовсю наяривал что-то развеселое. Танцующие пары и просто разговаривающие друг с другом гости расступались перед ним, как некогда волны моря расходились в стороны перед Моисеем.
Ага, без оглядки на последствия. Это ему хорошо так рассуждать, а у меня столько последствий быть может, что считать их замучаешься. Один Азов с его подземным этажом чего стоит. Вякнешь лишнее — и все, считай пропал.
За тем местом, где сидел оркестр, обнаружилась дверь, ведущая в очередной коридор, не такой длинный, по которому мы пришли в этот зал, да и не такой широкий.
Что интересно — стоило нам войти в него, и звуки веселья сразу стали приглушенными, как будто доносящимися издалека. Ну это как когда кто-то весело гуляет этажа на два над тобой. Шум есть, но он неразборчив.
Когда же мы вошли в небольшую комнату, то они и вовсе стали не слышны.
Похоже, что это был рабочий кабинет хозяина замка — в нем имелось несколько шкафов с книгами, четыре кресла старинной работы и столик на резной ножке. Хотя, возможно, это никакой и не кабинет, а курительная комната. На столике стояло несколько запылившихся бутылок с длинными горлышками, бокалы, лежали сигары и спички. Последнее меня удивило более всего, я их давным-давно не видел. Все же пользуются зажигалками.
— Располагайся, — Старик первым сел в одно из кресел и закинул ногу на ногу. — Сигару? Или коньяку? Не скромничай, если хочешь что-то из этого, то просто возьми.
— Я сигары не курю, — честно ответил я и достал из кармана сигареты. — Не понимаю я их.
— Бывает, — согласился со мной Старик. — Я вот, например, сладкое не люблю. Перекормили в детстве, с тех пор не жалую кондитерские изделия, они мне приторными кажутся.
Я закурил, он с интересом смотрел на меня и молчал.
— А тут сегодня, стало быть, день рождения празднуют? — наконец нарушил я тишину, становившуюся нестерпимой. — Я все верно понял?
