— Просто твоя профессия исключает тот факт, что ты являешься поборником нравственной чистоты, — пояснил Старик. — Твое ремесло предполагает, что принципы в нем излишни, так было всегда. Это ни в коем разе не стремление оскорбить тебя, просто таковы правила игры, в которую ты ввязался, выбирая свой путь в жизни. Медик врачует, художник творит, строитель возводит здания — в этих профессиях все просто и понятно. Конечно же, там тоже есть подводные камни, но их конечная цель не вызывает вопросов — вылечить, создать шедевр и так далее. Журналист же подает правду о произошедших событиях исключительно в том виде, который считает нужным для себя, через призму своего "я". Его суть — подать свое видение проблемы, а оно может и не совпадать с общепринятым. И непременно это видение кого-то обрадует, а кому-то сделает больно. У твоей медали всегда будет две стороны, тебя всегда кто-то будет хвалить, а кто-то ненавидеть. Ты никогда не будешь хорош для всех, ты же и сам это знаешь.
— Знаю, — подтвердил я.
— Отчего же тогда ты так удивленно на меня смотрел? — мягко сказал Старик. — Уже много лет назад ты заключил с собой сделку о том, чтобы не пускать чужую боль в свою душу, и я про это хорошо знаю. Ты, твой наставник, твоя подруга — каждый из вас заключает этот контракт с совестью. Или уходит из профессии, потому что по-другому в ней существовать нельзя. Ну да ладно, не о том речь, вернемся к нашим баранам. Так вот — что ты думаешь делать дальше? Как ты видишь жизнь после игры?
— Спокойной и размеренной я ее вижу, — почти не покривил душой я. — Уйду с головой в работу. Если честно — очень игра мне мешает, она и времени много забирает, и душевных сил. Мне о выпуске номера надо думать, а вместо этого в голове печати, осады, подземелья всякие. Нет, по работе тоже все это есть, но там это некие полуабстрактные явления. Одно дело про подобное читать или писать, другое — самому по таким местам шастать.
— Ну что, меня данный ответ на сегодня устраивает, — Старик привстал, взял со столика сигару, срезал ее кончик и вопросительно посмотрел на меня.
Я понял, чего он ждет, улыбнулся и чиркнул зажигалкой.
Правильнее было бы взять лежащий на столике коробок и запалить спичку из него, подозреваю, что Старик этого и хотел, но — перебор. Одно дело — проявить учтивость, другое — прогнуться. Да, я его боюсь, да, он может только мизинцем пошевелить, и я никогда не выйду из этого замка, но совсем уж не стоит по полу лужей растекаться. Я не дядюшка Эверт.
— Это хорошо, что с завершением той службы, которую ты на себя принял, наши отношения не прервутся, — Старик выпустил колечко дыма. — Не стану говорить тебе банальности, вроде: "Я за тобой давно наблюдаю" или "У тебя большое будущее, мальчик". Есть в них некая фальшь и избитость. Скажу так — думаю, мы сможем быть полезны друг другу. Ты достаточно молод, но при этом неглуп, не идеалист, ты давно утратил иллюзии и точно знаешь, что дважды два не всегда четыре, что верный ответ иногда варьируется в зависимости от обстоятельств. Мне это нравится, и я знаю, что тебе предложить после того, как все закончится. Надеюсь, что мое предложение тебя устроит и мы отлично поладим.
Боюсь представить, что он захочет получить от меня взамен на свое предложение. Не отдам.
— Не сомневаюсь в этом, — тем не менее ответил я. — Разве может быть по-другому?
Старик промолчал, окутавшись клубом сигарного дыма. Я подумал и снова полез за сигаретами.
— Может, — сказал наконец он, когда я щелкнул зажигалкой, прикуривая. — Может быть все, мой друг. Вот взять хоть бы твою приятельницу Вежлеву. Она получила все, что хотела от этой жизни. Ну или почти все. Казалось бы — стоит на вершине, все остальные — под ней, она смотрит на них сквозь облака, которые можно потрогать рукой. Но нет, ей этого мало, она пытается дотянуться еще выше. Нет, человек должен стремиться ввысь и не стоять на месте, но при этом каждый должен знать, что есть граница, которую переступать попросту неразумно. Или преступно. И уж наверняка опасно.
— Марина мне всегда казалась очень разумной женщиной, — осторожно подбирая слова, сказал я. — Она не из тех, кто совершает необдуманные поступки.
— То есть ты хочешь поручиться за нее? — уточнил Старик, уставившись на меня. — Я верю тебе, Харитон. Скажи мне прямо сейчас: "Да, я даю вам слово в том, что эта женщина не совершала того, что вам про нее сказали, тому порукой моя честь и моя жизнь", и я не стану приглашать ее в этот кабинет для разговора. Ты сделаешь это?
Ничему меня жизнь не учит. Сто раз зарекался за других хлопотать, поскольку потом эти ни к чему хорошему не приводит, одни проблемы в сухом остатке остаются.
— Если вы мне поведаете, что именно вам про нее сказали, то, возможно, и сделаю, — мысленно вздохнув, произнес я.
Вот зачем мне это? Но раз уж впрягся — надо вывозить. И главное — добро бы она это еще оценила.
— А если вот так, вслепую? — Старик постучал ногтем по краю бокала, намекая мне, что пора его наполнить. — Если веришь человеку — так во всем, что тебе те россказни?
