— Благодарю, мне как раз выходить надо, — молодой человек одарил меня белозубой улыбкой и выскочил в как раз открывшиеся двери лифта.
Следом за ним кабину покинули почти все, в том числе и девушка с не просохшей после мытья головой. Сдается мне, что не всем на двенадцатом этаже выходить надо было, но перстень и инстинкт самосохранения посоветовали им поступить именно так.
Ну и ладно. Быстрее до места доберусь.
В приемной Зимина никакой суеты не было. Там, как всегда, царили тишина, покой, порядок и привычно ухоженная, не сказать — холеная, Елиза Валбетовна.
— Никифоров, — как всегда, в ее голосе имелись нотки недовольства и не очень мягкой иронии. — Ты у нас прямо как Гвидон из сказки поэта Пушкина.
— В смысле — красив, молод и богат?
— В смысле — чуть что, а ты уже мухой здесь, — не стала повышать мою самооценку референт Зимина. — Примчался и давай жужжать.
— Слова же сказать не успел! — возмутился я. — Только робко поздоровался.
— Сначала поздоровался, потом за дверь, потом корми тебя, — быстро выстроила немного унизительную для меня логическую цепочку Елиза Валбетовна. — Раньше на моей шее висело два мальчики-бездельника, а теперь их три. Причем если тех двух я знаю еще с той поры, когда им заголяли штаны и отвешивали розог по задницам за постоянные глупые проделки, то ты мне никто.
Что меня всегда восхищало в этой величественной даме — умение резать правду-матку в лицо собеседнику. Так что льстил я себе на предмет уникальности. Эта гражданка еще более независима, чем я. Она вообще образец этого дела, ее можно помещать в палату мер и весов, что квартирует в славном городе Севре, как эталон данного понятия.
Скорее всего, именно поэтому я ее с самого начала и побаивался. Все в этом мире живут по правилам — и герои, и злодеи, и финансисты, и гробовщики, и даже продавцы в косметических салонах. А если не живут — так играют. Но — тоже по правилам.
И только истинно независимые от всего люди могут себе позволить жить так, как того хочется им, махнув рукой на абсолютно все условности и положения. Причем я сейчас говорю не тех, чье состояние измеряется в огромном количестве нолей. Там нет никакой свободы и независимости, там, наоборот, и того, и другого куда меньше, чем где-либо. Там надо соответствовать везде и во всем.
Нет, речь о тех, кто смог заставить окружающих признать в себе личность, которая имеет право выражать свои мысли так, как того хочется ей. Не для того, чтобы устроить перфоманс или ради пиара, чем часто грешат многочисленные "звезды" всех видов и размеров, не для того, чтобы войти в открытую конфронтацию с общественной моралью ради попытки плюнуть в вечность, не для обоснования своей гражданской позиции, а просто потому что это естественная форма существования данной личности.
Таких людей вообще очень немного. И слава богу. Я от таких всегда старался держаться подальше, поскольку всегда непонятно, чего от них ждать. Они непредсказуемы, и иногда одним своим не укладывающимся в нормальную человеческую логику действием могут похерить все твои планы. Причем сами даже этого не поймут.
И еще они всегда говорят правду. А нормальный человек правду о себе слушать не любит, поскольку она частенько неприглядна и спрятана в самые дальние углы души, да так надежно, что фиг раскопаешь. У меня же, после десяти с гаком лет работы в газете, подобных углов в душе столько, что места не хватает для всего остального. Так что не надо в ней копаться. Я сам этого не делаю и не хочу, чтобы в нее другие лезли.
— Так и не претендую ведь, — уставился на носки своих нечищеных туфель я, раздумывая, как бы так побыстрее прошмыгнуть в кабинет Зимина. — Не хотите — не кормите. В столовой тоже поесть можно. Или дома.
— Дома, — фыркнула Елиза Валбетовна. — А у тебя есть этот дом? И есть тот, кто тебя накормит в нем? Сильно сомневаюсь.
Дверь, ведущая в приемную, распахнулась, и к нам присоединился Валяев, на редкость собранный и сосредоточенный. Да еще и говорящий по телефону! Тому самому, который у него отключен!
Вот как так?
— А, и ты здесь? — оторвавшись на секунду от беседы, которая, между прочим, велась на немецком, окинул он меня взглядом. — Das ist gut. То есть — это хорошо. Исключительно, кстати. Давай, давай, шевели поршнями, чего застрял?
Он подтолкнул меня в спину, я на всякий случай еще раз улыбнулся Елизе Валбетовне и с облегчением толкнул дверь, ведущую в кабинет.
Там можно было вешать топор. В смысле — накурено там было неимоверно. Пыхал сигарой, зажатой в зубах, нервно ходящий по кабинету Зимин, пускал кольцами дым вроде бы до того особо незамеченный в табакокурении Азов, и даже перед Костиком, сидящим за столом и невероятно быстро нажимавшим на кнопки клавиатуры, тлела в пепельнице зажжённая сигарета.
— Вроде как сработало, — сообщил Валяеву Зимин и перебросил сигару из одного конца рта в другой. — Точнее — воспоследовало.
— Пошла руда! — обрадовался тот и ткнул меня кулаком в плечо. — Дай закурить!
Я протянул ему вынутую из кармана джинсов пачку, а после сам достал оттуда сигарету. Не дело отставать от коллектива.
