«Наказания ужасны. В каждом городке, на каждом военном посту всё одно и то же зрелище, казни без разбора, без остановки, без пощады. Не успеет охладеть одна партия трупов, как их снимают, чтобы заменить другими. Это какая-то вторая Варфоломеевская ночь. В Аллахабаде, Бенаресе, Динапуре виселицы ставились вдоль дорог, и эти ужасные трофеи тянулись на целые километры… И если какая-нибудь менее ожесточённая душа сжаливалась над несчастными, если священник, судья, губернатор хотели спасти хотя бы, по крайней мере, невинных, то против этой доброй души поднимался страшный крик. Один генерал перенёс серьёзные опасности и потерял всю свою популярность из-за того, что хотел спасти несколько бедных сипаев, которые не только не восстали, но остались верными Англии. Лорд Каннинг за желание охранить честь своей страны, компрометируемой этой ужасной резнёй, беспримерной в истории народов, и за желание сохранить жизнь нескольким несчастным, был проклят своими [же соотечественниками], газеты его бранили, а высшие лица и министры лишили его своего доверия… Весь свет может воскликнуть с нами: "Позор Англии!"»
Красные мундиры уничтожили всех жителей Дели, даже тех, которые и не думали о каком-либо восстании. Это была какая-то чудовищная бойня, [в которой погибло] более пятисот тысяч жителей. Не уцелел ни один дом, не пощадили ни одного старика, женщины или ребёнка… Разгорячённые раскалённым солнцем и опьяневшие от крови солдаты вырывали ещё не родившихся младенцев из утроб матерей и бросали несчастных тут же, не потрудившись даже прикончить бедных мучениц…
И теперь, когда милые лондонские журналы и газеты оскорбляют меня по два пенса за строчку, они всё же не помешают мне сорвать с них лицемерную маску великодушия, бескорыстия и гуманности, которыми англичане прикрывают свои хищения и свои злодейства…
<Они не помешают мне, видевшему следы крови, слышавшему крики жертв и стоящему на развалинах, сказать Англии словами её же поэта, лорда Байрона:
(Как же повсюду презренно великое имя Твоё!)>
Верный своему обещанию, Рам-Кондор вечером пришёл за мной, чтобы провести в ту часть дворца, которая отведена женщинам.
— Как было условлено, — сказал он мне, — я предупредил, что приведу с собою великого доктора твоей страны, врачующего исключительно детей!
Я не ожидал сюрприза, который был мне приготовлен.
Меня ввели в большой покой, убранный коврами и циновками и уставленный мягкими и пушистыми диванами.
Стены, белые с зелёным и золотым, с мраморными кружевными бордюрами, были удивительно красивы и богаты. Нечего и говорить, с каким чувством живейшего любопытства я вступил в это святилище. Около двадцати молодых женщин сидели на диванах, и почти возле каждой [из них]
Не успел я сделать и двух шагов в таком пышном гареме, восхищённый красотою этих юных созданий, из которых старшей вряд ли было восемнадцать лет, как вдруг услышал привет на чистейшем лондонском наречии:
—
Я ответил тем же и с удивлением посмотрел на свою собеседницу, спрашивая себя, каким образом индуска могла научиться говорить с таким правильным акцентом. Моё удивление длилось недолго.
Предо мною стояла английская мисс, которую жизнь забросила в гарем раджи.
Отправленная в Калькутту Евангелическим обществом для того, чтобы быть подругой жизни какого-нибудь