Факиры-очарователи полностью

Самой младшей из них не было и тринадцати лет, а старшей вряд ли сравнялось восемнадцать. <Все степени красоты, от цветка до едва созревшего плода, были представлены в этом грациозном отряде неразумных дев, устремлявших на нас взгляды больших влажных и многообещающих глаз, являющихся, по-видимому, отличительной чертой женщин Индостана.>

Среди этих очаровательных созданий, проходивших с улыбкой мимо нас, я не заметил ни одной, которая не оставила бы своего благосклонного взгляда на моём молодом друге. Одна из них едва заметно наклонила свою голову, пройдя возле него, на что он не обратил внимания, да, кажется, кроме меня этого никто и не заметил.

Я понял, что это не невольное движение головы и что в этой стране, где каждый жест, каждый взгляд подвергается строгому суждению, этот кивок должен иметь свои последствия.

Баядерка, привлёкшая моё внимание, была красивой девушкой с продолговатым, как у итальянской мадонны, профилем, с прелестной фигурой, затянутой в шёлк вишнёвого цвета, вышитый золотистыми блестками; пышные волосы её едва сдерживались священной повязкой, а громадные чёрные глаза казались бархатными под густыми длинными ресницами; пунцовые губы безукоризненного рисунка и прелестные белые зубки довершали её красоту, и так как о ножках и ручках не говорят в Индии, поскольку все индусские женщины славятся <соперничают> друг с другом в их изяществе и утончённости, то девушка являла собою образец совершенной восточной красоты. Этой молодой баядерке могло быть, самое большее, от шестнадцати до семнадцати лет, и красота её достигла полного и пышного расцвета.

Должно быть, она заметила мой пристальный взгляд, потому что, протанцевав по приказанию главного брамина со своими подругами в благодарность за наше пожертвование, <которое мы только что подали в пагоде,>  она ни разу не обернулась в нашу сторону и ушла на галерею, ведущую в помещение баядерок, <с видом полного безразличия, не выказывая более тех чувств, которые вызвал в её воображении мой юный друг. Однако такое поведение, по моему мнению, говорило о противоположном — желании лучше скрыть свои чувства>.

«Возможно, что я ошибся, — сказал я себе, — но, кажется, моему другу предстоит приключение, о котором он и не подозревает <и которого никогда не забудет, если оно случится». Невозможно представить, что такое любовь брюнетки из Индии, когда по зову страсти она приходит, чтобы броситься в ваши объятия…>

Я ничего не сказал ему, <но когда мы возвращались> велел немного придержать лошадей, чтобы было удобно разговаривать, и заговорил о молодых девушках, которых мы только что видели.

Мой компаньон был в восторге от них и всю дорогу только и рассыпался в похвалах жрицам Шивы.

— Я бы отдал десять лет жизни, чтобы быть любимым хоть день одной из этих красавиц! — вскричал он, наконец.

— А какую бы вы выбрали?

— Ту, у которой были изумрудные серьги в ушах.

— Это была именно та, которую и я приметил.

Я не удержался от искушения сказать ему, что бывают разные случаи, и что, может быть, такой жертвы, как десять лет жизни, и не потребуется.

Он ухватился за мои слова и начал умолять объяснить в чём дело. Я ответил ему, что это просто моё предположение, и что я, в сущности, ничего не знаю.

Мы вернулись в Пондишери. В тот же день вечером, как я этого и ожидал, к моему другу явился один из музыкантов пагоды с поручением от баядерки.

Поручение это состояло в том, что музыкант передал надорванный лист бетеля, что должно было обозначать: «имейте доверие».

Молодой человек, не говоривший на тамульском наречии, попросил меня быть переводчиком, и вот разговор между мною и этим гандхарвой (музыкантом):

— Кто послал тебя? — спросил я музыканта, который стоял молча, как того требовал индусский этикет, в ожидании, пока его спросят.

— Салям, доре (добрый день, господин), — отвечал он, — пусть боги охраняют твои дни и ночи, а в час кончины пусть глаза твои увидят сыновей твоего сына… Меня послала баядерка Нурвади. Иди, сказала она, снеси этот лист бетеля молодому франки (французу) и говори с ним безбоязненно.

— Молодой франки с большой улицы Багура, — заговорил я на языке музыканта, — не знает прекрасного языка Коромандельского берега; говори, я переведу ему твою мысль.

— Нурвади увидала молодого франки и сейчас же почувствовала, что всемогущий Кама пронзил её сердце тысячью стрел. А франки заметил ли Нурвади?

— Мой друг франки, — ответил я, — заметил Нурвади и сейчас же почувствовал, что всемогущий Кама пронзил его сердце тысячью стрел.

— Хорошо!.. Около девяти часов, когда Ма (луна), склоняясь к востоку, исчезнет в волнах, и священные слоны ударят в звонкие гонги, возвещая время, Нурвади придёт, чтобы вернуть молодому франки золотые иглы, которые его взгляды воткнули ей в сердце.

— А когда именно?

— Сегодня ночью.

Эта быстрая развязка не удивила меня. Индусские женщины ещё более капризны, нежели европейские, и их желание — закон для окружающих.