Робко улыбнувшись, племянник вышел. Любимый взял меня за грудь и зевнул:
— Дорогая, хочу тебя… Завтра, ладно? Что-то я устал.
Он откинулся на спинку кресла, вытянул ноги и безмятежно захрапел.
Я убрала в комнате, расстелила постель, допила ханти из бутылки. Сняла перчатки и поглядела на жуткий палец.
— По-прежнему хочу пожаловаться. Если честно, я чуточку негодую от того, что всем на меня плевать.
Назавтра, в воскресенье, судьба заставила нас посетить собор. Я не очень люблю богослужения. В «обители любви и милосердия» мы молились трижды в день, и я выполнила план по молитвам на весь остаток жизни. Однако трудно отказаться от визита в храм, когда правитель двух земель присылает за вами карету. Особенно — если он лично в ней сидит.
— Миледи, прошу проснуться! Герцог Фарвей ждет вас в экипаже!
Я сотворила чудо, когда смогла поднять мужа из постели всего за пять минут. Сим подвигом я отчасти искупила позор от того, как выглядела после пятиминутных сборов. И вот мы очутились в карете, лицом к лицу с Генри Фарвеем. Он был прекрасно одет, сверкал золотом и каменьями, даже лысина блестела, как начищенный шлем. Мне очень хотелось сказать нечто язвительное — но сложно язвить, когда не успела ни причесаться, ни проснуться. Так что я ждала слов от Фарвея, и он начал беседу:
— О, бедная Лаура!
У меня брови поползли на лоб. Он что, забыл мое имя?
— Простите, милорд?
— Лаура, моя несчастная внучка. Прошло полгода, а я все не могу прийти в себя. Как жестока бывает жизнь… — Белоснежным платком Фарвей промокнул глаза. — Лаура нашла истинную любовь. Встретила великого человека, достойного самых нежных чувств. Лаура полюбила всем сердцем и растворилась в мужчине, и этот праведник ответил ей взаимностью…
Я покосилась на супруга с просьбой о помощи, ибо решительно не понимала, о ком речь.
— Он про Галларда, — прокашлял дорогой, зажимая рот ладонью. После излишков ханти его мутило.
— Да, приарх Галлард Альмера, святой великомученик полюбил мою Лауру! — Лицо Фарвея озарилось светлой скорбью. — Этот человек был слишком хорош для нашего мира. Боги вскоре забрали его на Звезду. В свои последние минуты, умирая в мучениях, он думал только о Лауре, старался ее спасти… Конечно, бедная девочка осталась безутешна. Еще пару месяцев она влачила существование, но душою уже была на Звезде. Потом вражеские лазутчики убили Лауру: проникли в ее комнату и задушили в постели. Думаю, она обрадовалась этому. Девочка не могла жить без своего любимого.
Фарвей шмыгнул носом, утирая глаза платком. Любимый скривился и поискал взглядом, куда можно стошнить.
— Вам плохо? — озаботился герцог.
Муж выдавил:
— Это от сострадания. Лауру жалко…
Фарвей открыл окно, велел ехать медленней. Когда любимому стало легче, герцог продолжил:
— Мои отпрыски всегда несчастны в любви. Чем-то наш род провинился перед Праматерями. Джереми, брат Лауры, взял в жены дочку степного ганты. Бедный мальчик пожертвовал своим счастьем: этот брак был единственным способом заключить мир. А шаванов-то ненавидят здесь, в Альмере. Свадьбу пришлось играть в Степи, по тамошним жутким обычаям. Сейчас Джереми живет с супругой в Рей-Рое и шлет мне письма, полные тоски по дому… А моя дочка, Эвелин, зимою овдовела. Осталась без мужа с четырьмя детьми. Сейчас планирует новую свадьбу, но любовью тут и не пахнет. Ради счастья детей она вынуждена выйти замуж поскорее, считай, за первого встречного…
В течение всех этих трагичных речей я искала момента, чтобы вставить: «А мне тоже знакомо страдание. Позавчера сломала ноготь». Увы, случая не представилось.
Карета внезапно замедлила ход. Всадники эскорта принялись кричать, прокладывая путь сквозь толпу. Вся площадь перед собором была забита людом.
— Альмерцы всегда столь набожны, или нынче какое-то особое богослужение?
Из толпы раздавались выкрики не совсем набожного толка:
— Старуха! Перезрелая! Юлианина Еленка!
Речь совершенно точно шла не обо мне. Но о ком, спрашивается? Я поглядела на любимого. Он тоже был заинтригован: забыл про тошноту и пялился в окно.
Карета встала у самых ступеней собора, стража герцога убедила горожан потесниться и дать нам проход. Мы вступили в храмовую прохладу. Здесь тоже было не продохнуть от людей, но причина столпотворения не наблюдалась: ни Предметов на алтаре, ни святых мощей, ни свадебной музыки. Играло обычное вступление к мессе, хор тянул: «Славьтесь, Праматери, славьтесь в веках».
