Его энергия шла на нее, я излучал черные заряды негативизма, боясь, что они в нее попадут. Ударяясь в панику и отчаяние бессилия.
Кто-то, не я, делал это во мне. Кто-то стрелял черными зарядами, и мой страх играл роль пускового крючка. Я не мог остановить расстрел любимого человека.
Я орал внутри себя: «Иисус Христос, помоги мне. Спаси ее». Но паника и хаос были сильнее веры в его могущество.
Черные шарики энергии вылетали из моих глаз и взрывались в воздухе. Одна вспышка, вторая, только бы в нее не попасть. Я старался смотреть мимо нее, что-то мне говорящей. Я пытался слушать ее голос и не мог поймать о чем она. Я отворачивался.
Я горел как в печке. Внутри все дрожало. Пусть бы она ушла, и этот кошмар прекратился.
Бедная, ничего не подозревающая, моя неосознанная жертва. Единственное в тот момент любимое существо. Моя жертва не по моей воле. Вот так за меня воевал фантом. С ней пришлось расстаться. Это было много лет назад. С тех пор я один, но заключил с фантомом договор, когда одиночество стало трудно выносимым. Я не молюсь, не медитирую, не вызываю на себя белый свет, а он (оно) не смеет браться за свое оружие, если я схожусь с кем-то близко.
Я, по милости его, кругом зависим. Если я пишу, то для воображаемой славы. Если курю сигарету, то думаю о следующей. Если пью кофе, то кружками и весь день. Если пью вино, то непременно нужно прикончить бутылку.
Мне нет покоя.
Я не забочусь о маленьком, вечно несчастливом человечке, каков я есть. Я лелею себя — героя. Уникума. Который еще должен, каким-то чудом быть признан. И как герой, и как ангел небесный, и как писатель.
А иначе мне себя не надо.
Я прожигаю жизнь в своих эмоциях. Я смотрю глазами внутрь, реагируя на болезненные соприкосновения с окружающим. Это мой способ существования. Я кормлю фантома.
Моя комната начинена предметами, необходимыми для простого человеческого жилья, как два стула без затей, много прямых книжных полок и складная софа для экономии пространства. Вместо стола верстачок, а я на нем коплю бумаги. Пищу я вкушаю, сидя на софе, поставив тарелку на низкую складную лесенку. Есть еще кресло и ночная тумбочка, тоже погребенные под навалом книг и рукописей.
Отсюда ясно, что я — заядлый сочинитель.
Я фантазер, и никакая фантазия мне не чужда. В последнее время в моих фантазиях о чувствах и эмоциях появились предметы. Это значит, что я на них, наконец, обратил внимание. Многие годы они не казались мне этого достойными.
Я ощущал как если бы они меня слишком заземляли. Моим фантазиям нужен был высокий полет. Античные боги стучали мне в дверь и окна. Петербургский туман прял изменчивое кружево. Вычеркнутые из жизни гении скитались по свету, молясь на свои страдания.
А теперь мне хочется сказать о своей ночной тумбочке. И пусть теперь войдет в историю не мой Олимп, а моя тумбочка. Это спецхран из томов прозы от классики, до последних модных детективов, исписанных авторучек, папок приконченных, или еще нет, рукописей, словарей английских, словарей русских, толковых и обычных, а также орфографических. Пустые стаканы чая, очки, часы, телефон и запкнижка, и накопления библиотечных карточек с моими последними метафорами.
Записал это и страдаю от какого-то чувства неудовлетворения. Чего-то не хватает. Ну да! Гениальной метафоры для моей тумбочки. Сейчас попробую: «Как в корзинке с яйцами, хранится здесь материализованное содержание моего разума, поглотившего начинку далекой и близкой классики совместно с увлекательными боевиками детективами с книжных лотков».
С ходу не взять.
Хорошо, тогда я занесу в эту тетрадь те метафоры, накопленные на библиографических карточках, что приходят внезапно во снах и наяву, чтобы не потерялись.
«Больное гнездо обиды загудело, зажужжало во мне яростными осами. (И я готов был разосласть их вслед моим обидчикам).»
«…И деревья этой аллеи — графические монстры, вцепившиеся друг другу в волосы.»
«Три дня тепло и почки взорвались от радости, родив на свет бело-розовые бутоны».
«Его лицо было бледным, но губы, как рассеченная ножом гладкая кожа, расцвели двумя кровавыми лепестками.»
«Краешки расцветших рано нарциссов обожгло похолоданием, и они взгрустнули, опустив головки перед смертью.»
«Я выхожу из парка сквозь готическую подворотню деревьев. Зеленый романеск».
«Солнышко вылупило единственный глаз и облило ели парка алым оттенком.»
Измучился.
Вообще, что это за манера, слоняться по квартире и переживать от ничего-не-делания, когда дел на самом деле много, к которым я мог бы себя применить.
Дослонялся до полной усталости ног и головы. Тогда подумал: а в чем, собственно, твоя проблема? Мозг заработал, слава Богу. Вместо страданий от беспредельности и тупика, пришло осознание ситуации.
