Вообще, при невероятной чувствительности Марьи Павловны, боль от развившейся не в пользу ее ситуации, даже если это была всего лишь шахматная партия, или шашечная, при игре с двоюродным братом Марьи Павловны со стороны приемной матери, была непереносима для Марьи Павловны, как любая другая, что большая, что малая.
Кузен Марьи Павловны, Генька, как и дядька Марьи Павловны, были оба военными инженерами и прекрасными шахматистами. Дядька, имевший первый разряд по шахматам, ни за что не согласился бы играть с Марьей Павловной при ее самодеятельном уровне, нетерпении и обидчивости.
Двоюродный брат, сносивший фантастическую ранимость Марьи Павловны, играл, иногда давая возможность ей выиграть, во что Марья Павловна верила и встречала такой результат с буйным восторгом, а иногда выигрывал сам. И тогда Марья Павловна замыкалась как захлопнувшаяся ракушка, и игнорировала всех и себя тоже, погружаясь в какой-то вакуум внутри себя, невозможность преодолеть боль и разочарование в себе. Смысла этого упрятывания в вакуум Марья Павловна не понимала и, с трудом, с неловкостью и неудобством для себя и для других, пыталась бочком-бочком из этого вакуума выбраться. Сие приносило новую боль, если было кем-то извне ее, Марьи Павловны, не понято или не принято. Тогда Марья Павловна, если обстоятельства позволяли, атаковала обидчика обвинениями, выглядевшими, как она понимала, смешно и даже нелепо.
Странным образом Марье Павловне для любви всегда нужно было расстояние. Когда тот, кто стал для нее первой университетской любовью, уехал на год в Германию, Марья Павловна исстрадалась и испереживалась, живя ожиданием и воображением встречи. Но вблизи Марья Павловна терялась, стеснялась, тяготилась своим напряжением и жила только одним подспудным желанием: убежать, создать расставание, чтобы потом, повторяя и переживая каждое слово, сказанное невпопад, или свое неуклюжее движение, начать мечтать о новой встрече.
Первый университетский бал. Было так страшно, так неуютно оказаться «там где-то», втертой стоящими телами неприглашенных в колонну зала.
И этот мало знакомый сокурсник Юра, которого приходилось все время высматривать, как бы случайно появляться на его пути и улыбаться, удивляясь этой случайности, чтобы он немедленно откликался и пригласил Марью Павловну на танец. И все ради того, чтобы не быть в толпе игнорируемых.
Умер дядька Марьи Павловны. Эта тяжелая, трагическая смерть дала Марье Павловне шанс на новую жизнь. Освободилась его комната. И началась борьба за эту комнату в той же самой коммуналке. Мать Марьи Павловны, «несостоявшийся тайный советник», выиграла суд, как неравную борьбу с государством, претендовавшим отобрать комнату для подселения нового семейства в переполненную квартиру.
Почти сразу как Марья Павловна получила таким чудом комнату, пришла угроза в виде тетки Ани, которой не хотелось жить за городом, далеко, на трех автобусах, в комнатке небольшой, но густо, как и повсюду, населенной коммунальной квартиры.
Тетку Аню не очень любили в семье матери — среди трех сестер и одного только что умершего брата, за «предательство». Когда-то, когда все они, три сестры и брат, жили за чертой оседлости в Белоруссии, тетка, вопреки воле отца и в неслыханное нарушение традиций, вышла замуж за русского. Отец проклял младшую дочь и не разговаривал с ней до смерти. Муж тетки погиб на войне. Сыновья — военные — разъехались по всей стране. Тетке Ане осталась комната в военной части под Питером, но ей хотелось жить в городе, где для нее было больше общения.
Надолго запомнила Марья Павловна тот решительный вечер, когда ею было выиграно молчаливое сражение с теткой за комнату. Каждый раз как вспоминала Марья Павловна тот страшный, упрямый, постыдный момент сопротивления теткиному вторжению, ей становилось противно и неловко за себя, но поступить иначе и позволить тетке нарушить ее суверенитет, наезжать и жить на ее территории, разрушить крепостное укрытие от коммунальной квартиры и возможность наслаждаться свободой от раздражавшей и ужасавшей ее жизни, Марья Павловна знала, что не смогла бы.
В тот вечер Марья Павловна препятствовала тетке растянуться целиком на единственном в комнате диване, сидя на нем, в центре почти, занимаясь словарями у придвинутого стола, и не двигаясь на другой конец дивана, чтобы не дать тетке, пристроившейся с другого конца, всхрапнуть, растянуться всласть, сделать вид, что она, мол, уснула на этом диване и так остаться на ночь. А потом, как это было при дядьке, совершать набеги из своего военного поселка в любой вздумавшийся ей день и оставаться сколько вздумается, общаясь с матерью Марьи Павловны и соседями, с которыми у нее, к раздражению Марьи Павловны, были хорошие, болтливые отношения. О нет, не могла допустить Марья Павловна такого надругательства над привалившим ей счастьем иметь свой угол.
