- Рация? – Николь бегло осмотрела тела, но ничего похожего не было. – Нет, раций нет, но…, – в руке одного из землян была зажат какой-то предмет. – Постой, кажется, я что-то нашла.
- Что?
- Я не уверена, что это.
- На что похоже?
- Вот, посмотри, – Николь разогнула одеревеневшие пальцы, отобрала у трупа что-то среднее, между пейджером и тетрисом и показала мужчине. Тот хрипло рассмеялся.
- Очень смешно, Никки, – приоткрыв здоровый глаз, Малик покачал головой. – Я нихрена не вижу. Опиши.
- Ну, – девушка повертела в руках находку и, найдя кнопку включения, нажала на нее. – Кажется… Не кажется, а так и есть! Это – схема здания! – не веря своему везению, Николь начала усиленно изучать карту.– Здесь есть медицинский пункт. В соседнем секторе, мы совсем ряд…
Внезапно Николь услышала шаги. Они приближались, и весьма стремительно, а потому девушка резко встала и заняла боевую позицию: направив бластер туда, откуда вот-вот должен был появиться гость, Никки обратилась в слух.
- Уходи, – пропыхтел Малик, сползая по стенке на пол. – Убери эту пукалку и вали отсюда, их слишком много.
- У меня хотя бы эта пукалка есть, – огрызнулась та, пытаясь успокоиться: сердце девушки неслось галопом. – А что будешь делать ты?
- Притворяться мертвым.
Николь прыснула. Однако потом, встретив взгляд Малика, она поняла, что тот говорил на полном серьезе.
- Уходи, – повторил Малик. – Одно дело – убить полоумного недо-телепата с манией величия, и совсем другое – идти против группы вооруженных до зубов убийц. Уходи, Николь. Бери карту и уходи.
- Но ты…
- Я уже мертв, – Дэвид, теперь уже полностью лежа на полу, закрыл глаза. – На войне, сестренка, по трупам ходят, а не присматриваются к ним. Уходи. И да, если встретишь Дэни, передай ему, что мы квиты.
- Что? – нехотя, девушка начала отступать, пряча бластер за поясом. Ей прежней хотелось забиться в угол и расплакаться, в надежде, что этот кошмар когда-нибудь закончится, и кто-нибудь ее спасет. Ей новой, Незабудке, претила же сама мысль о том, чтобы сбежать: она понимала, что Малик был прав, однако, в ее планах пункта «выжить» так-то не было, а потому она могла бы с радостью остаться и умереть в неравной схватке, попытавшись прихватить с собой как можно больше врагов. – В смысле – «квиты»?
- Он поймет, – усмехнулся Малик. – Иди.
И она пошла. Даже побежала, едва разбирая дорогу, что, в принципе, было легко, учитывая, что у коридора не было ни ответвлений, ни дверей. Карта гласила, что они были в служебном отсеке, из которого было два выхода: первый – на мостик, к одному из пультов управления; второй – на мост, тот самый «лифт», протянутый над колодцем смертников, с помощью которого охранники добирались до своих постов. Николь не имела ни малейшего понятия, что делать дальше – куда идти, кого искать – потому как Малик был прав: сейчас «своих» не было. Единственный «свой» сейчас лежал, полумертвый, в коридоре: брошенный всеми и обреченный на единственный возможный финал. Интересно, в какой момент Николь вдруг стало жаль его? В какой момент слезы, струящиеся по ее щекам были, вызваны не ее болью, а чужой?
Николь бежала, давясь рыданиями, во весь опор, пролетая один поворот за другим; больно врезаясь в стену, спотыкаясь и падая, а затем поднимаясь и снова двигаясь в никуда. Она бежала не столько от противников – она не слышала за собой погони – сколько от собственных мыслей: ей казалось, что если она будет бежать достаточно быстро, ветер унесет с собой все ее тревоги и непрошенные думы.
Малик умрет. Возможно, он уже был мертв, и у Николь больше не будет возможность поговорить с ним, увидеть его, понять его. А ведь она хотела этого, хоть и не знала, откуда вдруг взялось это стремление. Ей бы ненавидеть его, презирать или, на худой конец, бояться его, но вместо этого она чувствовала лишь тоску. Ей вдруг стало по-настоящему страшно. Страшно оттого, что человек умирал прямо у нее на глазах, а она ничего не могла сделать: не могла помочь, не могла утешить, не могла спасти; она просто бросила его. Бросила точно так же, как его бросали все на протяжении всей его жизни. Ей было так легко ненавидеть его раньше, когда он был полон сил и могущества! Она с такой легкостью увидела в нем чудовище… И лишь теперь, за миг до конца, она наконец-то узнала в нем своего друга. Того самого мальчишку, которого с самого детства пинали, как заблудшую дворнягу; мальчишку, который был чужим везде, где находился; неприкаянного, израненного изгоя.
Люди не рождаются чудовищами. Чудовищами они становятся, пожив среди других.
