Она смотрела на свое декольте, оглядывала себя лежащей в великолепном платье, любовалась изящными ножками. Не правда ли, она тоже достойна повелителя ее сердца? Ночные часы полны разных мечтаний. Десять часов вечера прозаичны, почти вульгарны; а два часа ночи пропитаны приключениями, ведущими в неизвестность. А неизвестность — это три утра — ночной полюс, таинственный материк времени. Вы вроде бы все обошли, однако, если полагаете, что вам удалось его пересечь, то глубоко заблуждаетесь, ибо вскоре уже бьет четыре, а вы так и не настигли ночных секретов. И рассвет чертит полосы меж синими рейками ставен.
Проходило всего часа два с момента, как она встала, и Фермина Маркес появлялась у крыльца Сент-Огюстена, прикрывая прекрасные глаза от слепящего солнца. При этом манеры ее были благородны и торжественны, как никогда. Она приезжала еще до того, как воспитанники выходили из столовой, и делала это нарочно, чтобы подразнить Сантоса, который, побыстрее покончив с обедом, был вынужден сидеть на скамье, стуча ногами от нетерпения, готовый выскочить наружу, как только позволят.
Каким он казался счастливым! Мы знали, что под манжетом на правом запястье он носит подаренный ею локон. И мы жали ему руку или дотрагивались до плеча, испытывая особое уважение: прядь волос делала Сантоса священной персоной.
Они прогуливались по террасе. Она позволяла ему курить в ее обществе: дым от его сигарет был таким ободряющим, ароматным! Она вдыхала его с наслаждением. Она смотрела на него сосредоточенно, восхищенно. Ей нравилось, что она чуть ниже ростом. Все, что он говорил, было для нее важно, делало ее счастливой, ласкало.
Раз или два они приглашали Демуазеля пополдничать с ними в парке. А еще мы видели их в большой аллее, позади шли: матушка Долорэ, Пилар и Пакито Маркес; впереди были: Сантос слева, Демуазель справа, посередине — Фермина. Негр выступал, приосанившись, высоко подняв голову. Казалось, он очень гордится и одновременно очень смущается. Издалека на сияющем черном лице виднелись белки его глаз. Одежда на нем была безупречна. Он ведь тоже родился в Америке.
Дней за десять до вручения наград, когда Жоанни Ленио на перемене был во дворе, он услышал, что его зовет Сантос Итурриа.
— Матушка Долорэ хочет тебе что-то сказать, пойдем!
Он пошел вслед за Сантосом. Вся семья была на террасе. Он пожал руки. Матушка Долорэ осведомилась, как он себя чувствует, и была весьма обходительна. Жоанни хотелось побыстрее уйти. Больше всего он опасался, что его оставят наедине с Ферминой. Он уже не так был уверен, что не выглядел смешным во время последней их встречи, когда разглагольствовал о гениальности. Он поглядывал на нее украдкой. Его не удивляло, что она могла отказаться от идей послушания и благочестия; это казалось естественным: наши чувства сменяются, как сменяются времена года. В ее прекрасном теле чувствовалась всемогущая сила, а все остальное — мысли, желания — были лишь временны. Она была красива, как никогда. Казалось, она стала чуть выше. В ее присутствии он чувствовал себя всего лишь ребенком. Он был создан не для того, чтобы она его полюбила; ему не следовало в нее влюбляться.
Ему хотелось откланяться. Но надо было выслушать благодарственную речь матушки Долорэ. «Месье Ленио, вы были так добры к моему племяннику, что мне хотелось засвидетельствовать признательность, добавив к словам что-то более ценное. Примите эту вещицу; возможно, она будет напоминать вам о нас». Она протянула ему небольшой футляр, завернутый в шелковую бумагу. Жоанни покраснел. Гордость подсказывала, что следует отказаться. Он собирался об этом сказать, когда Фермина Маркес прошла совсем рядом, шепнув: «Возьмите!» Он послушался, в нескольких словах поблагодарил и удалился.
И только в конце вечерних занятий он решился открыть футляр. Там лежали золотые часы с цепочкой; цепочка была массивной, тяжелой. Циферблат был тоже из золота. На крышке выгравированы инициалы «Ж. Л.» На мгновение он обрадовался от неожиданности. Часы месье Ленио-старшего совсем не такие красивые. На футляре стояло название ювелирного магазина на улице Мира. Вероятно, матушка Долорэ заплатила пять, шесть сотен франков. Получается, креолка настолько к нему расположена? Почему же она не сказала тогда «До свидания»? Он припомнил ее слова: «Вы были так добры к моему племяннику…» Стало быть, так. «Постойте-ка, — вдруг всполошился Жоанни, — постойте-ка, получается, они попросту мне заплатили!» Да, так и получается. Подарок не был знаком привязанности, который преподносят другу семьи. Это была плата за оказанную услугу — ее отдают в конце, когда все отношения завершились.