– Мой долг казначея флотилии – вычесть с вас утраченную сумму— обиделся капитан. – Вы вправе обжаловать решение у сеньора Магеллана, разделить издержки с рулевыми. Так будет справедливо.
Мендоса ждал протеста, но штурман не шелохнулся. Уткнувшись в подушку, старик молчал.
– Вы поняли, сеньор Гальего? В Севилье придется возместить затраты из будущей прибыли.
– Я спас корабль, а вы упрекаете меня подмоченными сухарями и тряпками для дикарей, – пробормотал кормчий. – Я не переложу убытки на плечи матросов, отдам вам свою кинталаду.
– Поверьте, мне жаль… – искренне начал капитан.
Штурман отвернулся к стене и легонечко застонал. Мендоса поднялся с бочки, вышел на палубу.
На следующее утро погода испортилась. Серый рассвет сменился серым унылым днем с крепким ветром, разыгравшимся с ночи. Опасаясь подводных камней, флотилия взяла мористее, полетела на запад в поисках удобной стоянки, чтобы переждать надвигающийся шторм. После полудня на курсе появилась темная полоска земли, запиравшая выход в Полуденное море. Команды второй раз пережили разочарование. Адмирал не желал поворачивать на юг. Берег с правого борта, вдоль которого они плыли, начал подниматься на север. В поисках пролива или надежной гавани эскадра устремилась вглубь материка. Но и там, у тридцать восьмого градуса южной широты, прохода не оказалось. Большой залив Баия-Бланка (Эль-Ринкон) глубоко вклинивался в побережье. Вода в заливе была спокойнее, но ветер шумел, как в открытом океане. Корабли опустили паруса. Вахтенные команды приготовились к шторму.
Небо чернело, усиливавшийся ветер гнал с моря огромные волны. Они рядами накатывались на берег, водопадом сокрушали гладкие блестящие камни, пенными потоками стекали в глубину, увлекали за собой крупную гальку, песок, обломки деревьев, отчего побережье выглядело живым, двигающимся, шуршащим, кричащим. Серо-коричневые водяные горы прокатывались под килями кораблей, приподнимали тяжелые широкие корпуса, раскачивали с носа на корму, норовили перевернуть вверх днищем. Надежный балласт удерживал каравеллы в равновесии, возвращал в устойчивое положение. Якорные канаты напрягались струнами, затем слабели и провисали, когда судно сползало с гребня, низко наклоняло утлегарь бушприта навстречу новому потоку. И все же, опасность с одной стороны не так страшна, как на болтанке в океане, когда не знаешь, откуда раздастся разрушительный удар в остов корабля.
Штормовой ветер гудел в снастях, срывал пену с гребней волн, швырял в лицо холодные брызги, валил с ног зазевавшихся матросов. По небу неслись облака, заволакивали горизонт, вытесняли свет, сгущали сумерки, но молнии еще не слетелись, не сплелись в огненный клубок, – гроза не начиналась. Темно-синие тучи не задерживались над гаванью, спешили омыть, усмирить песчаные бури на западе в полосе аргентинских степей. Между облаков возникали просветы, золотым дукатом вспыхивало яркое солнце, преображало и окрашивало бушующее море с растерзанным берегом. Пронзенные лучами валы светились янтарным цветом, голубой бирюзой, изумрудной зеленью. Краски переливались, смешивались, переходили одна в другую, творили новые, исчезали, возрождались белизной на гребнях. Однообразная серость на берегу превращалась в желтый песок, красноватые камни, зеленую траву, изгибавшуюся волнами под порывами ветра. Казалось, теплый свет растопит облака, разутюжит океан, обогреет землю, но дыры закрывались, темнота сгущалась, заволакивала мир, делала унылым, скучным, воинственным.
Ночью разразилась гроза. Молнии хороводом плясали над бухтой, опускали кривые ноги в черное бушующее месиво. Удары грома перекатывались по берегу, тонули в волнах. Капли заглушали буханье валов и шум осыпающейся гальки, долбили палубу. Дождь усиливался и слабел, будто огромное облако качалось над флотилией, уходило в степь, возвращалось в гавань. А когда из него вылилось больше половины воды, зависло над кораблями и тоскливо заплакало мелкими слезами.
К утру шторм стал понемногу стихать. Ветер хозяйничал в реях, грозил унылому дождю, гнал на берег обмякшие посеревшие облака. Они лениво уходили с небосклона, оставляли после себя легкую серо-голубую дымку над коричневым от ила и песка морем.
Пришло время подумать о маршруте экспедиции. Магеллан решил искать пролив у сорокового градуса южной широты, где о нем упоминает «Копия новых вестей из Бразильской земли». Это сообщение в начале XVI века торговый представитель Вельзеров послал из Лиссабона в Аугсбург. Там его напечатали на немецком языке, и в таком виде оно разошлось по свету. Чтобы не терять дни на промеры глубин и не наскочить на камни, 13 февраля адмирал приказал выйти в открытый океан, взять курс на юг.
