– Я? – задумался Элькано. – Не стал бы обострять отношения, пока это не угрожало бы моему благополучию, а Ганса Варга привлек на свою сторону. Если бы дело дошло до неповиновения, приказал боцману наказать непокорных моряков. Большинство бунтов на кораблях порождают сами офицеры: грубостью, жестокостью, упрямством. Матросы раздевают их донага, дерут плетью, вешают на реях или вышвыривают за борт. В минуты опасности такие команды переходят к врагу.
– Я подумаю над вашими советами, – пообещал Кесада. – Сыграем еще одну партию?
– Благодарю, мне пора менять Карвальо, – отказался штурман.
– Его сын ищет маму?
– Мечтает уйти в горы.
– Жаль Хуана… Бедный ребенок. Что случилось с туземкой?
– Обычная история. Жуан продал ее в рабство.
– Карвальо? – изумился Кесада.
– Верный сторонник Магеллана! – кивнул Себастьян. – Он любит сына, но это не помешало ему расправиться с матерью.
– Боже, какой ужас! – испугался капитан. – Португалец предаст любого из нас.
– Не сомневаюсь, – ответил штурман.
Отец Антоний сидел на баке «Тринидада» у фок-мачты, перечитывал странички своего богословского трактата. За пять месяцев плавания толстая тетрадь вместила мелкими буковками впечатления и мысли священника, распухла и обтрепалась от частого употребления. Стройного произведения не получилось. Вопросы веры перемешались с рассуждениями о нравственности, Божьем величии, проблемой власти. И так на каждой страничке, да еще со вставками о корабельных делах, описаниями встреч с индейцами. На коленях францисканца лежал дневник экспедиции с размышлениями о смысле жизни. Монах не расстраивался. Потребность излить душу в первые дни плавания, когда сохранялись стеснительность в общении и предрассудки человека, впервые вступившего на палубу, нашла выход в дневнике, но по мере знакомства с полусотней попутчиков и приобретения навыков проповеднической деятельности, слабела, находила иные формы в живом трепетном слове. Силу слова, его свет Антоний в полной мере ощутил на корабле.
– Сидишь? – раздался простуженный голос Пигафетты.
– Сижу, – не отрываясь от записей, промолвил священник.
Итальянец посмотрел на идущие навстречу каравелле высокие волны, на очистившееся синее небо, хотел глубоко вздохнуть свежим воздухом, но поперхнулся и закашлял.
– Болит? – сочувственно спросил Антоний.
– Моралес советовал лечить медом, содой, горячим вином, а баталер лишнюю кружку не дает, – пожаловался Пигафетта.
– Попробуй сосать жженый сахар, – предложил францисканец.
– Где я возьму его? – заматывая горло тряпкой, возразил итальянец.
– Купи у баталера.
– Ну… – разочаровался Пигафетта.
– Поменяй на что-нибудь, – священник оторвался от рукописи, посмотрел на приятеля. – Ему нравятся твои туфли.
– Мне тоже, – летописец грустно взглянул на ноги. – Может, само пройдет?
– Не думаю, – усомнился священник. – Воспаление способно перекинуться на грудь.
– Кажется, тоже болит, – Пигафетта испуганно ощупал себя.
– Хочешь, попрошу капитан-генерала приказать выдавать тебе вино из неприкосновенного запаса?
– Нет, – отказался ломбардиец, – он много делает для нас. Я обещал в Севилье не быть балластом для экспедиции.
– Какой из тебя балласт? – усмехнулся монах. – Ты похудел на треть, скоро станешь таким, как я.
– До этого далеко. Зато теперь я поднимаю груза в два раза больше, чем в первые дни!
– Я отдам тебе свое вино и прослежу за лечением, – решил товарищ.
– А как же ты? – удивился больной. – Без него наступает скорбут.
– За неделю десны не опухнут.
– Спасибо, – поблагодарил Пигафетта. – Дуарте обещал поделиться медом, а сода у меня есть.
– Сеньор Барбоса ничего не говорил о планах командующего? – поинтересовался священник.
– Завтра повернем на запад к земле, – вспомнил итальянец. – Гомес замерил солнце и подсчитал, будто мы подходим к широте пролива. Альбо утверждает, что корабли вчера пересекли сороковой градус.
– Что думает капитан-генерал?
– Он верит Альбо.
– Зачем мы уходим от пролива?
– Возвращаться на северо-запад на попутном ветре легче, чем плыть курсом галфвинд к берегу, – пояснил Пигафетта.
Священник с уважением посмотрел на приятеля.
– Скоро ты станешь хорошим штурманом, – похвалил его. – Наверное, уже выучил звезды?
– Да, – гордо сказал итальянец. – Альбо помог. Но я не желаю из рыцаря священного ордена превращаться в моряка. Лучше напишу книгу и прославлю нашего магистра.
– Хочешь заслужить высокий чин?
– Разве это плохо?
– Суета…
– Но ты тоже пишешь?
– Для себя, на память, – отмахнулся Антоний.
– А я напишу на память для всех, – пообещал Пигафетта.
22 февраля 1520 года флотилия повернула на север. Волны в корму и ветер с юга легко понесли каравеллы к Аргентине, где по расчетам Магеллана находился упомянутый в немецких записках пролив. Фернандо верил: с третьей попытки, у большинства народов считавшейся счастливой, обнаружит проход, уйдет от стремительно надвигающейся зимы.
